с Андреем стали, естественно, редкими, и такое чувство было, будто раз от раза короче — это признаки тоскующего сердца. Он редко приезжал домой на зимние каникулы — и дорожные расходы, и в библиотеке посидеть, и на хоккей съездить компанией — город спортивный, «Молот» играл, правда, по настроению, но играл и иногда давал прикурить даже командам куда выше рангом. Правда, таких побед пермяки вроде и сами не то что боялись, но верили в них и не верили.
Дважды летние каникулы он вместе с ребятами проводил в стройотряде — делали пристройку к Чердынскому музею, и, как только начнет действовать тот пристрой, значит, увеличат штат, значит, увеличат и оклады, а оклады-то у музейных работников, что в ту пору, да и сейчас тоже — слезы, а не зарплата. Я, будучи в Болгарии, когда мне почти насильственно дали слово, представив меня детским писателем, то я, сказав об иных, нас объединяющих, проблемах, «под занавес» рассказала «забавный» случай. Моя знакомая учительница, больше — приятельница: мы с нею иногда даже и совсем кратко общались, но всегда интересно, а если позволяло время, то она мне вслух почитает — очень быстро читала, — о модах поговорим, о «кошках», которые вдруг между Ваней и ею, да Витей и мною забегают, то у детей что-нибудь, то обновками похвастаемся… А напоследок она уж непременно оставит мне вместо снотворного шоколадный батончик, и хотя я и сама могла себе спокойно позволить такое удовольствие, но получить — куда приятнее. И вот она забегает со смехом и со слезами говорит, что две недели подтягивала своих двоечников, затем к докладу на областной учительской конференции готовилась — рвется на части. А тут еще прачечная не работает — чего-то поломалось. Одну субботу пережили, когда все выкупались — перевернула белье на другую сторону. Не успела оглянуться — опять суббота, опять банный день… Стою, оперлась на перила кровати и думаю: как же быть сегодня? А муж сзади и говорит: «А теперь поставь на ребро…» А я тогда и сказала, что будь моя воля, я бы взяла у мужчин, особенно у начальников — их же побольше, чем рабочих, — по выходному дню и прибавила бы их женщинам!.. Так аплодировали. Здесь — очень сомневаюсь. Но я бы здесь поступила несколько по-иному: взяла бы по выходному дню у начальников от культуры и добавила бы эти выходные музейным сотрудницам, самоотверженным, болеющим за работу, не считающимся со временем, — и все это за зарплату, когда за чертой бедности, все это по пословице: куда натянешь — там и крыто…
Вот ребята из Пермского университета с исторического факультета и старались хоть как-то увеличить штат и ставки… Мало чего из этого получилось, однако начало сделали. Потом наш Андрей — надо же ему было отработать три года преподавателем истории после окончания университета, но Пермскому облоно историки не требовались, места были заполнены, и он тогда решил: днем заниматься реставрацией в той же чердынской церквушке, а ночью как бы работать сторожем. 75 рэ, плюс 75 рэ — не разбежишься, но и не опухнешь с голоду. Завелись же в этой сторожке крысы, наглые, жоркие, бесстрашные. Андрей рассказывал: ложусь, говорит, спать, думаю, пока печка топится — почитаю, а там часика три-четыре припухну, еду в кастрюле поленом придавлю или на плите чугун оберну и под него… Только, говорит начну засыпать, они тут как тут, и по мне бегать взялись!.. Я стал подле кровати сапоги с подковками на каблуках ставить, валенок они не боятся, бутылок — нет — откатят за печку, и все тут. Но я себя закалял, думал, какая-то меня жизнь ждет — ко всему надо быть готовым, а то, что недосплю, так в армии почти всегда недосыпали, но тут другая беда — после неспокойной, бессонной ночи стали дрожать руки. А как же работать-то? Нельзя, чтоб руки дрожали, надо чтоб рука была уверенная — работа тонкая…
Смотрела, говорит, на меня сокурсница друга, смотрела и однажды сказала:
— Тебе немедленно уходить отсюда надо и жить нормально. Надо ехать к родителям, они два века, как знаешь, не живут, и пока ты себя закаливаешь, они, не дай Бог, и «закалятся»…
Убедила. Да еще как!
* * *
Приехал Андрей к нам. Первое время все вроде было хорошо: комната есть, питание готовое, а работа? Ходил, смотрел, искал — нигде больно-то не ждут. Принял временно муж моей приятельницы, который советовал простыню на ребро поставить… Ну это он так, а на самом деле мужик хороший, работал в Удмуртии министром связи, потом перевели в Вологду — управляющим связи. А работа у Андрея временная, значит, случайная, значит, посылки грузить да разгружать. Сноровки в этом деле нелишка, стала болеть спина, и, как оказалось, открылась язва двенадцатиперстной кишки — сказалась студенческая «диета». Его в больницу. Вспоминает, что не знал, куда деться. Стыдно и обидно. Ведь я же кое-что и получше делать могу, но, пока болею, лежу, лечусь — куда деваться?..
Не успел наш Андрей выйти после больницы на работу, вернее успел, но проработал две недели, и их, не специалистов, а вспомогательных почтовиков, неподотчетных рабочих, стали отправлять на уборку картошки и других овощей. А тут военные сборы. И снова на уборку урожая. Когда Андрей уезжал, я была где-то, скорей всего у Ирины — Витенька часто болел, — не видела, как он обут-одет, хотя он был «выучен» к работе в «полевых условиях». Приехал на побывку — и сердце мое не то что оборвалось, а тихо, обреченно, с глухой болью опустилось вниз и долго не находило в себе сил подняться и заработать нормально. — Андрей почернел, губы будто синим карандашом покрашены, щеки ввалились, не щеки, а кожа на них провалилась до тех пор, пока не наткнулась на костную опору, глаза мутные, слезящиеся, и сидит он, не как сидят люди за столом, а как бы расстелив, уложив бок и грудь на стол, иначе не мог от боли «держать осанку», и одной рукой подпер голову, все кренившуюся набок, а другой черпал из чашки еду, как уж зачерпывалось, и отправлял в рот… При виде такого больного Андрея, во все мое существо гулко и больно ударилась убийственная мысль: «Моя вина… Это все последствия моих стараний освободиться от него — это моя вина…» Когда я опомнилась, обняла его, то он застонал: «Мама, не обнимай меня, во мне все так болит, я держусь из последних сил… Я еще сколько смогу, поем,
