человека председателя облисполкома Виктора Алексеевича Грибанова — он растерялся от такой жестокой расправы над семьей собственной дочери, говорил, мол, он через неделю на коленях станет их умолять вернуться… Но это не тот человек. Я ему не судья — уж какой есть, такой есть… Виктор Алексеевич даже предлагал через суд поделить жилплощадь. «Да что вы?!» — ужаснулась я одной только мысли и стала просить о том, чтоб ребят включили в кооператив по строительству жилья. Может, где-то уж такой дом строится, и там, как правило, оставляют две-три квартиры резервных. Председатель облисполкома поставил визу: «Включить». А председатель строительного кооператива тут же, при мне, потом уж при Андрее, демонстративно ее зачеркивал и угрожающе заверял, мол, пока сижу на этом месте, пока я руковожу кооперативным строительством, фамилии этой в списке на строительство и в дальнейшем на получение квартиры — не будет!
В последний раз я была на приеме у председателя облисполкома в начале весны — приехала в Вологду, чтоб помочь Ирине на первых порах с месячной дочкой Полинкой, может, удастся найти приходящую няню, девочку-подростка хорошо бы, чтоб на необходимое для Ирины время могла бы оставаться с ребенком. Пришла за час до приема, и когда увидел меня зам. предоблисполкома, спросил: кого жду? Я сказала. А он мне: «Виктор Алексеевич тяжело болен, лежит в больнице, а как будет получше, его перевезут в Москву, на дальнейшее лечение…» Захожу к Ирине домой, она вся в слезах и подает телеграмму из Красноярского крайисполкома: «Срочно выезжайте — Виктор Петрович опасно болен…»
«Господи! Да что же мне делать-то? Куда ни ткнусь — все бугор да яма… Да милые вы мои! Родные! Может, я чего не так делаю, хоть и стараюсь, может, мне уж уйти… но как же я без вас? Как вы без меня?» — упала на колени перед диваном, на котором спит-посапывает малюсенькая и родная кровиночка — внучка Поленька. Покатала я голову по дивану, повыла, затем умылась холодной водой, привела себя в порядок, как могла, села и написала обо всем, что происходит, Виктору Алексеевичу, вложила в подписанную для него книжку свою, посидела в его больничной комнатке, рядом со спальней, а ему дали снотворного, и он спит, а мне за Витенькой в садик, а там уж скоро в Москву — на поезд, в Москве уж куплен билет на самолет до Красноярска… Так и не дождалась, когда он проснется, ушла в садик за Витенькой. Пришла домой, опустошенная в душе, лишь головная боль делает со мной, что хочет, — впору об стенку биться.
И тут звонок — меня к телефону просят. Подождала. Поздоровалась. Звонил Виктор Алексеевич из больницы, прочитал мое письмо. Мол езжайте, спасайте Виктора Петровича, а за Андрея не беспокойтесь, мол все будет в порядке, поверьте моему слову. Этот человек в управлении — случайный. Я все предприму, пока не буду уверен полностью в том, что квартира в этом доме семье Андрея будет, — не уеду. Взнос можно внести хоть завтра, — сказал куда, кому… А я слова выговорить не могу. — Ждите вестей от Андрея и, возможно, из исполкома. Спасайте Виктора Петровича. И сами будьте здоровы…
Перед этим Андрей с семьей жили на квартире три дня: хозяин сказал мол по мне, так хоть год живите, хоть боле, но послезавтра приезжает жена, а у нее характер… не поглядит, что ребенок маленький, что деваться некуда — может среди ночи вытурить…
* * *
Пришел Андрей, разулся у порога, мол, уж больно чисто и пусто… Расстелили газету на полу, он достал из кармана две рюмки, пол-литра водки, колбасы, конфет и сыру. Нарезал, разложил все получше, и по первой выпили молча, прямо как за покойника… Не сразу разговорились. Андрей обошел квартиру, в окна посмотрел, обои погладил и как бы мысленно на все сразу махнул рукой — было, да прошло.
Я рассказала Андрею, как после его ухода в армию папа заходил в галерею, Афанасий Вавилович был ему очень рад и все повторял — благодарил за такого замечательного сына, за Андрея. Всем: и молодым, и пожилым ваш Андрей пришелся по душе. Мол, спасибо вам за него!.. И папа от радости такой, получив по твоей доверенности не полученные тобой денежки, тут же их прогулял, потом еще из сберкассы добавил… Не думаю, что от веселости. Мы очень долго и тяжело переживали разлуку с тобой… и опять же ничего не могли сделать, чтоб хоть как-то облегчить тебе службу… и жизнь, да видишь вот, как все и идет…
— А ты помнишь, как перед отъездом в армию, вы с ребятами напокупали цветных надувных шаров, надули их и бросали слону под ноги… — уходила я от тяжелого разговора.
— Ага, помню. Зоопарк же был рядом с галереей, и мы частенько туда наведывались. А когда кинем слону надутый шар, он тяжело поднимает свою ножищу и только собирается растоптать его, а шар уж взлетел от движения воздуха, слон сердится…
Выпили еще по одной. Андрей еще раз, уже сидя на полу, обвел взглядом комнату, часть отцовского кабинета и с раздумьем сказал:
— Я не знаю, поверишь ты или нет, тем более, что мы в данное время находимся в таком пиковом положении, в смысле жилья, а тут вон какие хоромы… Мне жалко тех интересных разговоров, которые здесь, в этой квартире велись… Не думаю, что интересна была жизнь у Дрыгина, хотя он мужик хороший, не думаю, что интересней будут жить здесь те, кто поселится после вас… Давай еще помаленьку! — Чокнулись, Андрей еще пошутил, мол, коль спишь на полу, так падать некуда, не ушибешься… Помолчал, огорчившись, что живи бы они нормально, разве допустили бы, чтоб ты здесь… одна… в пустой квартире… на голом полу… Господи!.. Нам с тобой часто в жизни «везет», то тебе, то мне… Ну, ладно. И все-таки больше всего мне жалко знаешь чего? Быковку и родной наш Чусовой.
Сидели как две сиротинушки до сердечной тоски родные и дорогие друг другу. Андрей заметил, что начало светать, и поднялся:
— Мне ведь завтра, вернее уж сегодня, на работу… Ну да ладно. Объясню шефу про свою бессонную ночь, пусть нарядит катать-таскать, двигать, короче, на грубую работу чтоб отрядил, — для реставрации я сегодня не гож…
Долго стояли обнявшись, молча, только время от времени сильнее прижимались друг к другу — перед разлукой, а какой длины она окажется? У него с семьей пока все покрыто мраком неизвестности. Я пообещала, что как смогу,
