так и приеду… «У тебя голубая мечта — Урал. У меня мечта, чтоб у вас все устроилось с жильем; чтоб Ирину не подвело здоровье — двое ребят… курит она много. Я как-то сказала, что надо бросать, а она: „Я и сама понимаю, что надо бы бросать, мне и кофе уж горек, и сигареты… но ведь у меня только в детях да в этом и радость…“».
Днем другого дня сдала ключ от квартиры в домоуправление при свидетелях, получила необходимые бумаги и расписку, что ордер сдан, а вечером Андрей увез меня на вокзал — до Москвы я уезжала поездом.
Часть третья
СИБИРЬ
Много лет размышлял я над жизнью земной.
Непонятного нет для меня под луной.
Мне известно, что мне ничего неизвестно! —
Вот последняя правда, открытая мной.
О. Хайям
Первые минуты, может быть, даже всю ночь, пока я ехала поездом «Вологодские зори» из Вологды в Москву, душа моя и ум, и сердце были переполнены разлукой с детьми и внуками. Всегда ведь кажется: им-то я нужна и им тоже жаль, что я уезжаю, будет часто меня не хватать. А уж как мне было жалко их, как я сожалела, что сделала для них мало из того, что хотелось бы, да и те ли дела и всегда ли была справедлива? И думалось, как у Ахматовой: «…умнее надо быть, умнее, добрее надо быть, добрее, но мало времени уже…»
Когда летела в самолете, поначалу думала: пыталась представить, как да что, встретят — не встретят, мало ли. Но чем ближе к Красноярску, тем волнение сильнее…
Прилетела рано утром. Встретил Виктор Петрович, расцеловались, тут же оказался еще один из красноярских писателей, затем ждали какую-то женщину, чтоб довезти до города. Она поздоровалась с Виктором Петровичем, поблагодарила, что подождали, — я будто и ни при чем. Сказал, что не выспался. Я хотела сказать: «Я — тоже», но сдержалась, поскольку у нас разные на то причины: здесь же разница во времени, и спал ли он вообще? А у меня — грусть-тоска меня съедает, и не только… Ну, слава Богу, вот он, Витя мой, по виду здоровый — это главное. А то, что разговору наперебой, как ожидала, пока нет, так теперь время наговориться будет… Что переезд сюда более чем странный — так что теперь поделаешь? Слов нет, все могло быть проще, лучше, даже радостней, но, увы…
Мы в общей сложности на Урале, значит, на моей родине, прожили четверть века. «Разнообразно» жили — в это понятие я вкладываю смысл немалый: и нужда, и дочку схоронили, и работа всякая. Но были и радости, пусть даже маленькие, и друзья были, хорошие и надежные, и в праздники гуляли не хуже людей… Все было. И милая сердцу Быковка была.
Вологодчина была как бы нейтральной полосой: ни моих родных, ни богатых, ни бедных, ни Витиных, да разве в этом дело? Зато была хорошая квартира, особенно последняя (ну не все же сразу!). Москва и Ленинград близко, и мы с Витей туда и сюда наезжали и тоже хороших друзей обрели, и радостей немало пережили.
И в Большом театре бывали — шутка ли! И самим Евгением Александровичем Мравинским были приглашены на концерт! И нам даже многие ленинградцы — завсегдатаи — завидовали, поглядывали на нас с недоумением, откуда, мол такие тут еще взялись, да на такие хорошие места усажены? А нам радостно — знай наших! Были случаи, когда с Витей обходились не лучшим образом — везде же и всюду люди разные есть, — это я всегда горько переживала, думала, если б знали, что он за человек и за писатель — за полверсты расшаркивались бы…
Как-то все будет здесь? Родни много, она как и у меня, и у других, — разная. Так ее не переделаешь. Значит, надо принимать, какая есть? Главное, чтоб меня-то признали, в родню приняли… Еду, посиживаю, думаю, предполагаю…
Женщину высадили в нужном ей месте, а писатель отчего-то с нами. Квартиру, конечно, представляла я себе не такой, но хоть такая есть, и слава Богу! Зато место, где она находится, красивейшее, жаль только, что мне всюду, где бы мы ни жили, больше-то приходилось быть в квартире, в ней проходила большая часть моего времени, моей жизни…
Витя чай поставил греть, поскольку приехали утром, хлеба нарезал, колбасы, сахар на столе — вот, мол, располагайся, присаживайся, чувствуй себя как дома. Давай покажу, где тут что, пока чай греется. Показал, где его кабинет, где гостиная, туалет, ванная, «а там будет твоя комнатка…» Все, говорю, очень хорошо, а когда еще маленько порядок наведем… Все, Витенька, будет хорошо… — храбрюсь, как могу, вот контейнеры придут…
— А ты, матушка, уж не догадалась консервов-то вложить — получала же пайку обкомовскую.
— Я сама не съела, часть, понемногу, что скопила, Иринке оставила — дети же у нее, немного Андрею дала, немного совсем — они и продукты-то покупают на день, поскольку не знают, где завтра жить будут… Но почти все банки вон в тех двух чемоданах, да один идет в контейнере…
Витя посмотрел на меня с недоверием, раскидал коробки с неразобранными вещами, сказал, что в одной банке, в которой гречка была, ты в нее рюмки сложила, разбились те рюмочки, приказали долго жить, как и крупа…
— Ви-итя! Ну зачем ты так? Я же хотела, как лучше, все укладывала, чтоб плотно… Бог с ними, с рюмками… Другие купим. А сегодня-то найдется из чего выпить? За встречу-то вроде полагается…
Витя высвободил чемодан из-под коробок и мешков, открыл: там и мясные консервы, и сельдь тихоокеанская, и нельма в собственном соку, и горошек зеленый, и перец фаршированный — все, что небьющееся…
— Откуда мне было знать? Люди добрые в чемоданах одежду хранят, белье, а ты…
Я встала, накинула плащ и направилась на улицу.
— Пока чай кипит… по каты кипишь… Пойду, посмотрю… на Енисей, подумаю, погляжу… — и ушла. Не успела выйти из подъезда, навстречу идет такая милая женщина, улыбчивая, плотненькая, с ямочками на щеках. Приостановилась, поглядела на меня и удивилась:
— А вы случайно не Мария Семеновна? Жена Виктора Петровича Астафьева? Он должен был вас сегодня встречать? — Я поздоровалась, тоже с улыбкой, сказала, что это я самая. — Ой, как приятно! — Обняла она меня, как старую знакомую. — Ой, как хорошо, что вы приехали! А мы — ваши соседи, нижние, меня зовут Наташей, муж Толя, но
