все сантиметром вымерено, что куда, сколько. И в полтора дня полки были готовы, а как составлять книги — куда какие — решит Витя, зачин, как говорится, сделает, а я уж себя ждать не заставлю… А вот напечатать успела мало, но завтра закончу.
Теперь, решила я про себя, всякую мужицкую работу пусть Витя делает сам. Так-то оно так, да куда от работы денешься, и есть ли время разбираться? Как-то при нем в полушутку, в полусерьез при ком-то сказала, что писатель в доме есть, да вот мужика нету… Обиделся Витя. Да и я никогда не забуду, как он, бедный, строил в Чусовом домик — жилье для семьи, когда еще пьянчужкой проходившие нет-нет да и назовут его, потому что он: если дело ладится — поет, а не ладится — матерится… Да и кто его в детдоме всему этому научил бы? Но ведь жизнь есть жизнь.
Однажды собралась на стену часы прибить, он увидел, спросил, чего делать собираюсь, и сказал, мол, чего мужика-то в доме, и правда, нет? Есть, говорю. Тогда куда таращишься? Часы прибивать. Где стремянка? Принесла. Где гвоздь? Принесла. Где молоток? Принесла. Давай часы — дала. Вбил Витя гвоздь, повесил часы, слез со стремянки, сказал, что хорошо, прибил вот, руки отряхнул и ушел. А я стремянку на место, молоток на место…
Вскоре после того, как я сюда приехала, а Виктор Петрович был в райкоме — по поводу покупки машины «Волги», — бумагу подписали и передали торговому начальнику для исполнения. А начальник тот сказал, что пока не познакомлюсь с тем писателем, которому «Волга» нужна, — машину не продам! Сказал вроде и в шутку, и всерьез. Виктор Петрович, как я потом поняла, сказал, мол, ладно, днями приезжает Марья Семеновна, вот с ней и приедем.
И пришли — не в кабинет, а в гости — к Деевым Зинаиде Иосифовне и Виктору Леонтьевичу. И прогостили весь день. А потом и подружились — такие замечательные люди опять повстречались нам в жизни, оба поют, оба музицируют, оба много читают, гостеприимны — встречали нас как давних дорогих гостей. Вот Виктора Леонтьевича уж и в живых нет, а память о нем светла и незабвенна. А с Зинаидой Иосифовной мы и до сих пор души в друг друге не чаем, да видимся редко — все какие-нибудь причины, даже транспорт и тот плохо ходит, а живем друг от друга далеко… А уж как они помогли нам в начале здешней жизни! Век благодарить будем, с покупкой машины вопрос был решен.
И позже начальник торговли не унимался, все повторял: «Ну какие вы странные и скромные люди! Ничего-то вам не надо! Так не бывает!» И мы не один раз, естественно, но через него купили югославскую портативную печатную машинку. Позже приобрели японский «Шарп», купили постельное белье, махровые полотенца, обувь, мебель и многое другое — нам же предстояло заново в основном обустраиваться. А он и после не раз говорил, мол, забыть не могу вашу упрямую скромность, меня же, говорит, на улице хватают, а вас уговаривать надо. Я, говорит, сам вот приеду, погляжу, как живет наш земляк и знаменитый писатель, и прямо заставлю вас покупать необходимое… готовьте только деньги… И верно: ему — не убыток, а нам не достать.
Жизнь наша помаленьку уравновешивается, медленно, но уходят «мелочи жизни». Чего говорить, много было всего и всякого, даже более чем, и мне иногда приходило на ум бросить все: и Сибирь эту, и родню многочисленную вместе с Виктором Петровичем, посыпать голову пеплом, как говорится, сжечь мосты да и двинуть… Но какие уж теперь мосты? И куда двинуть?.. Квартиру сдала, у Ирины своя жизнь да и дети, а у Андрея пока и жилья нет, все пока на птичьих правах…
Новый год встречали в гостях, в компании милых, но незнакомых мне людей, и это новогоднее гостевание было для меня грустным. После встречи Нового года по красноярскому времени Виктор Петрович затяжелел и сказал что пора домой. Ну, пора так пора. Дома выпили по фужеру шампанского, и он ушел спать, а я, пока были по телевидению новогодние передачи, сидела, смотрела, слушала, помаленьку отпивая из фужера. Я, вообще-то, люблю это время на стыке лет и стараюсь поблагодарить тех, кто мне сделал добро или подарил радость, желаю всем им здоровья, думаю-вспоминаю о том, что было, о чем-то сожалею, что все уже в прошлом, чему-то рада оттого, что прошло и у меня хватило сил и терпения, здоровья и самоотверженности пережить, думала о том, что и как будет у нас и у детей. Думала о теперешней жизни, то, что иногда я в деревне, иногда в городе, особенно летом, — такая жизнь меня устраивает, хотя летний деревенский климат иногда как метастазы просачивается и в городскую жизнь, и тогда я говорю себе: «Маня, потерпи». Родня Виктора Петровича теперь со мной во многом считается, тетки не указывают, пьяницы лишний раз не заходят… Дорогой ценой мне это досталось, но то, что мы по-прежнему вместе, — это главное, это дороже дорогого. Нам надо быть вместе. Мы нужны друг другу, а впереди, если доживем, старость — тоже не радость…
Праздничные передачи по телевизору кончились. Я долила в фужер шампанского, ушла в кухню, постелила перед собой салфеточку, поставила фужер и бутылку с шампанским — кто знает, вдруг захочется еще, — коробку с оставшимися конфетами, стала отпивать помаленьку, прямо по глоточку шикарный этот напиток, который в новогоднюю ночь бывает по-особенному приятен, и стала думать о Гале — двоюродной сестре Виктора Петровича, хотела представить, где, с кем она встречает этот новогодний праздник. Не перестаю ею восхищаться — такой она милый, добрый, чуткий и уж не знаю, как еще и сказать, человечек. И я часто думаю, как бы мне здесь жилось в такой далекой дали, не будь ее. Она всегда может понять, всегда помочь, поддержать словом… Дивный человек — наша Галя, и жаль, что у нее жизнь сложилась, увы, не лучшим образом, растит сыночка, мастерица на все руки. Тут же вспомнилась открытка — новогоднее поздравление от свердловского поэта Жени Фейерабенда. Виктор Петрович как раз лежал с обострением пневмонии, болел тяжело, а Женя писал: «Виктор, быстрей выбирайся из больничной неволи, и желаю скорей встать на ноги. Никто из друзей не пожелает этого тебе столь искренне, как я, ведь десятого ноября исполнилось двадцать девять лет моего лежания…»
Пожалела свою старшую сестру, с которой мы всегда дружно
