жили, у которой был такой веселый нрав и выпала такая трагичная жизнь — жизнь мученицы… Ох, Господи! Кто бы измерил гласные и негласные эти наши бабьи муки?! Нет такой меры, не придумали люди, да и зачем? А многим мужикам и в голову не придет подумать об этом… Ох, что-то я в новогоднюю-то ночь вовсе скисла — начала хорошо, да и не заметила, как свернула на тоску-кручину… Попила уже выдохшегося, но все равно приятного шампанского и стала смотреть в окно.
А там!.. Народу! Молодые, дети, как говорится, млад и стар… Бегают, смеются, ряженые нет-нет — да промелькнут, в снегу валяются, целуются, а снег-то белый-белый, то сине-голубой — когда месяц скроется… И в моей душе что-то трепыхнулось, взбодрилось, потом печаль накатила — все уже в прошлом…
Вспомнилось, как в Быковке, кажется, уж в последний раз, ходили с Витей на охоту, и он увидел рябка и показал мне на него молча, тихо велел идти вперед и спугнуть его — на Витю. Я кивнула, что поняла, иду, смотрю по вершинкам деревьев — рябчика пытаюсь взглядом отыскать. Не увидела. Запнулась. Упала. И рябчик перепуганный полетел не в сторону охотника, а совсем даже в другую… А то как он рассказывал, как сидел возле озера, караулил чучела, долго, говорит, сидел. Вдруг прилетел чирок, молоденький и до того красивый, что невозможно не залюбоваться. А он — весь трепет, весь любовь и песня… Смотрел, смотрел, а ружье поднять не смог. Сентиментален, говорит, становлюсь.
* * *
Витя засобирался на рыбалку в Туву. Я тоже собралась уж было, но когда стали собирать вещмешки, он позвонил кому-то из компании, чтоб узнать, что там предполагается и как, и сказал, когда пили вечером чай:
— Тебе не нужно ехать с нами. Компания большая, все мужики. И дорога, оказывается, совсем не простая: сначала на самолете, затем где-то, откуда-то, вернее, на вертолете, а там должны подойти машины… И все мужичье, две бабы, курящие, и жены они «вне закона» — не уверен, что тебе будет легко и приятно. Я же весь изведусь…
На том и порешили. Удалось дозвониться до Иринки — она болела, а у меня о ней душа болит постоянно, и я часто думаю о ней, о взрослой уже, как она не выстраивает по-серьезному свою жизнь, иногда такое выкинет, что диву даешься, а иногда — хоть веревки из нее вей, и терпелива, и ласкова… И я снова беру вину на себя, потому что слишком много пережила всего и всякого, когда была ею беременна, когда надобно больше покоя, радости, ласки, внимания, ведь это передается ребенку. Вот и передалось. Додумаюсь иногда до такого, что хоть в ноги ей падай да прощенья вымаливай.
Жизнь у нее не заладилась, да она и перед этим, как говорится, предостаточно «наломала дров» и теперь за что-то расплачивается, чего-то в наследство приняла, чего-то в себе «не воспитала», хотя то, чего я имею в виду, куда глубже и серьезней…
Говорит, что себя чувствует уже лучше, что Витенька здоров и ходит в садик. А я несколько ночей кряду видела один и тот же сон, один и тот же! Будто она в своей или не в своей квартире, похудевшая, стройная, озабоченная, что-то в себе затаившая. Всюду кровати, кровати, раскладушки, и на них спят, на чистых белых простынях, девочки и мальчики какие-то — ребята-школьники, даже несколько взрослых женщин. Она их оглядывает, кого укроет, кого погладит. А я все пытаюсь спросить, что все это значит? А спрашиваю только одно: «Где Витенька?» А она: «Я его отправила с ребятами в Геленджик, в поход пусть там побудет, пусть побродит…» С тем и просыпалась. И душа моя опять трепыхалась в тревоге.
Вот в Ижевск сначала собиралась так охотно, с нетерпением, планы строила, а потом заявила, уливаясь слезами, мол вы и рады, что сбыли меня из дому…
* * *
Скоро должен приехать кинорежиссер с Киевской студии со съемочной группой — будут снимать фильм «Ненаглядный мой» по рассказу «Тревожный сон». Будут сначала уточнять, где жить, где снимать, где и чем питаться, еще раз сверят натуру. Виктор Петрович рвется в деревню. Я помалкиваю, но если будет тепло и если он будет настаивать — поеду и я.
Очень скучаю о внуках, больше чем о ребятах. Вон у Витеньки скоро «юбилей»! А Полинку даже во сне вижу и что странно, то вижу малюсенькой, какой привезли из больницы, то уж на ножках, веселую, бегающую и уж лопочущую чего-то.
Часто и тревожно думаю об Ирине — как она там с ними? Устает, не высыпается, долго ли выдержит?.. Главное, была бы здорова. Ирина подарила нам внучку Полиночку — имя придумал дедушка, Витек сопротивлялся, хотел, чтоб была Машенька, и пока, кроме как «сестричка», никак не называл, хотя и не видел ее еще в глаза — она ж с мамой в больнице. Иринка говорит, что чувствует себя почти нормально, но как можно чувствовать себя после такой операции? Прямо как бедному Ванюшке. Девочка родилась весом 3.400, ростик 54 см. В этом смысле все вроде нормально. Как мне врач сказала: «Поздравляю вас с внученькой! Носик, ротик, глазки, ушки — все на месте, ручки, ножки — тоже, милая девочка». Ирина трудно приходила в себя после наркоза, а теперь вот пропадает молочко — лекарствами разрушили формулу молока.
Виктор Петрович отдал последнюю часть рукописи — завтра же сяду печатать, а самому ему что-то все не можется, хотя держится из последних, как говорится, сил, садится за стол, то письма пишет, то вот рукопись правил. Он боится, не хочет, чтоб был в работе перерыв, после перерыва всегда трудно входит в рабочий настрой. Иногда стараюсь по мере возможного, помогаю ему: у меня в столе всегда есть что печатать, что срочное — перепечатываю, а что может ждать — лежит в столе, ждет. А Виктор Петрович очень любит читать с машинки, иногда ждет прямо с нетерпением. Тогда я и принимаюсь за перепечатку лежавших рукописей. Виктор Петрович поначалу подойдет, глянет, чего печатаю, и уйдет, иногда присядет, иногда то, что напечатано, возьмет к себе, положит на стол… И иногда дело налаживается таким образом.
Поговорили, что печатают журналы, что вон все письма пишут, просят чего-нибудь дать… Какой-то полупустой период журналы многие переживают.
Однажды пришел Виктор Петрович из магазина, где отоваривают инвалидов войны. Он и ходил-то туда первый раз. И рассказывает, как долго искали и совещались,
