— Говорите ли вы по-французски или по-немецки? — спросил офицер.
— Говорю на обоих языках, — отвечала женщина, не спуская глаз с офицера и прижимая младенца к груди.
— Где ваш муж?.. Он должен явиться к нашему генералу, — сказал офицер по-французски.
Молодая женщина смешалась.
— Его здесь нет…
— Генералу донесли, что он дома.
— Он уехал с вечера.
— Куда?
— Не знаю.
— Постель и платье изобличают вас, — возразил офицер.
Женщина опустила глаза. На бледном лице ее выступил румянец, и она наконец проговорила шепотом:
— Я спала с маленьким…
— А платье?
— Оставлено перед отъездом.
Офицер сделал шаг вперед, и тут собачонка стала лаять, то оглядываясь на шкаф, то бросаясь на офицера. Молодая женщина снова побледнела и едва держалась на ногах… но вдруг, как вдохновенная, приблизилась на шаг к офицеру и сказала с сильным выражением чувства:
— Если б даже муж мой и был дома, то неужели вы решились бы взять его от жены и ребенка, и передать на явную погибель? Мы знаем, что ожидает его… мы читали ваши прокламации! Погубя его, вы убьете весь род его, отца его, мать, меня и это несчастное дитя! Я не переживу его ни одной минутой и брошусь в воду с этим несчастным сиротой!.. — Молодая женщина воспламенялась с каждым словом. — Камень у вас или сердце? Есть ли у вас отец, если ли мать, сестра или брат? Неужели вы их обнимаете теми же руками, которыми умертвите целое семейство?.. Хотите крови, хотите видеть смерть человека — убейте меня!.. — Раздражительность молодой женщины дошла до высочайшей степени; глаза ее пылали, лицо покрылось не румянцем, а багровым цветом, голос дрожал, грудь сильно вздымалась… Офицер боялся за нее…
— Успокойтесь! — сказал он, прерывая речь ее. — Зачем же ваш муж подвергал такой страшной участи себя и свое семейство? Зачем он не оставался спокойно в своем доме?
— Клянусь вам Богом, и прошу его, чтоб он настолько был милостив ко мне и к этому младенцу, насколько я говорю правду; клянусь Богом, что муж мой никогда не думал вмешиваться в восстание народа! Его принудили, взяли насильно! Ландсман пришел сюда с толпой вооруженных, хмельных крестьян, и как ближние к пасторату крестьяне не хотели вооружиться, то это приписали внушению моего мужа, его и принудили идти с ними невзирая на мои просьбы и слезы. Ландсман враг моего мужа, и как я ничего не хочу скрывать перед вами, то скажу, что вражда их происходит от соперничества. Ландсман — сватался за меня… он хотел скомпрометировать моего мужа, и он же верно известил вашего генерала об участии его в восстании… Муж мой невиновен; он не хотел сражаться с русскими, не стрелять в них, не предводительствовал… он был между крестьянами, как в плену…
— Ужели все это правда?
— Клянусь! — сказала торжественно женщина, подняв ребенка и устремив глаза к небу.
— Можете ли вы дать мне честное слово за вашего мужа, что он не только не примет никакого участия в войне, но и удалится немедленно в Швецию? Теперь еще пора. Ваше войско верстах в тридцати отсюда…
— Могу дать честное слово и даю его, и притом уверяю вас, что он и без того завтра же будет в шведском войске, и при первом случае переедет в Швецию.
— Итак, вашего мужа нет дома? — промолвил офицер.
Молодая женщина снова опустила газа, и тихо произнесла: «Я уже вам все сказала…»
— Итак, прощайте! — сказал офицер, взглянув в последний раз на молодую женщину; но она бросилась к нему, как исступленная, и схватив за руку, воскликнула: «Постойте! Скажите мне вашу фамилию?»
— Зачем? Это лишнее!
— Нет, счастье мое, счастье всего нашего семейства будет неполное, если мы не будем в состоянии произносить вашего имени при каждой молитве, благословлять вас! О, скажите, скажите, ради Бога, как вас зовут?
Офицер сказал свою фамилию.
— Еще одна просьба, — прибавила молодая женщина. — Возьмите на руки этого младенца, благословите и поцелуйте! Это будет ему на память и принесет счастье!
Офицер взял младенца на руки, перекрестил и прижал к сердцу. Мать залилась слезами и, положив руку на плечо офицера, сказала сквозь слезы: «Да воздаст вам Бог добром, благородный человек!.». Она не могла долее выдержать, и бросилась в кресло, рыдая…
Офицер сам прослезился, отдал ребенка матери молодой женщины, взглянул еще раз на красавицу, еще раз поцеловал младенца, и вышел из комнаты.
— А что, ваше благородие, ведь разбойник-то, кажется, дома? — сказал унтер-офицер, ожидавший развязки в первой комнате. — Вишь как все перетрусили!
— Нет, братец, я обыскивал; ушел сегодня к шведам, да и нам пора скорее убираться в лагерь, чтоб не попасть к ним же в руки. Вели скорее садиться на кон!
Ветер не переставал бушевать, дождь лил по-прежнему, но офицеру было душно. Кровь его была в волнении. Он был растроган и не в ладах с самим собою. Хорошо ли он сделал, или дурно, этого не мог он разрешить, потому что увлекся чувством, а не рассудком, поверив на слово жене и матери… Точно ли пастор спрятан был в шкафу, к которому приступ защищала собачонка? А если пастора там не было? Если пастор в самом деле невиновен и увлечен был насильно, мог ли бы он это доказать, да и стали ли бы его слушать в такую пору, когда нужен был пример строгости; а против него было показание? Граф Н. М. Каменский был добр, но он был скор и притом выведен из терпения. Одним словом, он мог решить участь человека! Такими мыслями обуреваем был офицер, когда возвратился в лагерь. Надлежало отдать отчет графу Каменскому.
— Не застал дома пастора, ваше сиятельство; он с вечера отправился в шведский лагерь.
— Быть не может! Мне донесли наверное, что он дома и до сегодня будет ждать отца…
— Верно, донесение несправедливо, ваше сиятельство! А впрочем, жена его уверяла меня под присягой, что пастор вовсе не намерен был действовать против нас, но что был увлечен насильно взбунтованными мужиками, которыми предводительствовал враг его, Ландсман!..
— Шашни и сплетни! А вы и поверили! Ландсман донес на пастора; пасторша сваливает вину на Ландсмана — а вы и уши развесили!.. Верно, пасторша хороша собой?
Офицер молчал.
— Отвечайте!
— Не дурна.
— Ну вот и беда посылать молокососов!.. Извольте идти на гауптвахту… под арест!
Тем дело и кончилось. На другой день выступили в поход; через три дня завязалось сражение, и офицеру возвратили саблю.
На возвратном пути из Улеаборга в Петербург, в Гамле-Карлеби офицеру отведена была квартира в весьма хорошем доме. Хозяйка была зажиточная и пожилая вдова. Едва офицер успел переодеться, служанка пришла просить его к хозяйке в гостиную. Офицер исполнил желание хозяйки. Она сидела на софе, а возле столика, в креслах помещались две ее дочери, прекрасные собою и в полном цвете юности. Когда офицер вошел в комнату, все встали, и хозяйка подошла к нему, взяла за руку и посадила возле себя на софе. Офицер заметил, что дамы были встревожены, и не понимал причины.
