class="p1">Дорогая Катюша, получил твое письмо и телеграмму и письмо, вложенное в письмо к Кате. Тебе тоже пишу третье письмо, ты уже, наверное, получила те, что послал тебе – одно в Ленинград, второе на Комарово.
Спасибо тебе за цветок, он очень милый, любовался им.
Был в воскресенье у Кати, они меня принимают очень сердечно. Саша этот очень славный, заботливый. Ко мне относится тепло, хорошо. Чувствую, что действительно хорошо. Но мне и радостно смотреть на их счастье, и грустно за себя. Я им совсем не нужен, мешаю им быть вдвоем. Катя от счастья заметно поглупела. Грустно мне и в зеленой комнате, еще недавно мне казалось, что это мой угол, единственный угол, в котором я есть я[1006], а теперь и здесь я гость, все поглядываю на часы – не пора ли мне смываться. Липкин прислал Кате корзину цветов, вообще комната полна цветов – это уж Сашина работа.
Шум вокруг Сёминых стихов идет, люди разные продолжают ему звонить. Эренбургу они очень понравились, он написал в «Известия» протестующее письмо по поводу пасквильной статейки о них. Но Слуцкий говорит, многим они не нравятся, напр〈имер〉 Мартынову[1007]. Сёма по-прежнему очень мило и трогательно переживает радость своего позднего литературного рождения. Правда, что-то непередаваемо милое в толстом, полуседом, полуоблысевшем человеке с выражением детской и грустной радости в глазах.
Вчера мы – Сёма, Слуцкий и я – отпраздновали Сёмино литературное рождение – встретились с утра и провели вместе день, расстались в двенадцатом часу ночи. Начали с визита к скульпторам (известным тебе), они хорошие люди, мне понравились – хорошие люди делают хорошие вещи. И они уж от нас не отставали до ночи. Вместе с нами поехали к художнику Глазунову (помнишь, ты ходила на его выставку[1008]) – очень интересен, красив, между прочим, очень. Мне работа его не нравится, Сёме же он понравился больше, чем скульпторы.
Потом со скульпторами мы обедали в ресторане, потом с ними же отправились в Кунцево на катере, вернулись уж ночью. Поэты читали стихи, скульпторы показывали свои работы, художники – свои. День был хороший, приятный очень. Помнишь, ездили мы с тобой в Кунцево, милиционер кричал в рупор: «Эй, купающие на пляжу!» Но мы вчера ходили далеко от пристани, там оказались красивые места…
Прервал на несколько минут письмо: пришел Райский. Все хорошо, и давление 140 на 80. Он ушел довольный, и я не был огорчен.
В моих литературных делах нет ничего нового, и значит, ничего хорошего. Хорошо лишь то, что этот угол действительно тот, где я есть я, и его уж я не уступлю, как зеленую комнату, никому, ни государству, ни близким людям. Да, собственно, никто не претендует всерьез на жизнь в этом углу, так что и говорить особо нечего на эту тему.
Катюша, я очень рад, что погода хороша, что ты можешь отдохнуть получше, гулять, дышать свежим воздухом.
Когда собираешься в Москву, напиши мне. Почему ни разу не написала мне, как чувствуешь себя, болит ли голова у тебя, принимаешь ли лекарство или обходишься без него.
В Москве чудные солнечные дни, и ночи тоже напоминают ленинградские – светает рано. Правда, солнца даже много слишком, вчера было душно в городе, а за городом, на реке, очень хорошо. Один из скульпторов, Володя, купался, говорит, вода теплая – но мы убоялись, не полезли.
Катюша, целую тебя крепко.
Твой Вася.
9 июня. Застанет ли тебя это письмо? Обязательно сообщи, когда едешь.
17
3 сентября [1959, Москва]
3 сент.
Дорогая Катюша, лишь в среду получил твое письмо, тотчас отвечаю на него. Телеграмма пришла в понедельник, и я из нее узнал о тяжелой болезни Екатерины Ивановны. Передай ей, пожалуйста, мое пожелание выздороветь, привет мой.
Погода наша тоже испортилась, холод, сыро. Должно быть, поэтому я и поехал к Сёме на дачу, провел у него там два дня.
У Сёмы новости невеселые. Он был в «Нов〈ом〉 мире» у Твардовского, прочел ему новый цикл стихов, т. е. не новый, а те, что подготовил для печати. Твардовский их прочел при нем и все 6 стихотворений зарезал. Разговаривал, правда, с ним вежливо, даже уважительно. Но, конечно, от этого Сёме не легче.
С Катей почти не вижусь, собираюсь в субботу пойти к ним в гости. Они жалуются, что шумят очень дети, не дают спать.
Ехал вместе с Никитой в троллейбусе, он мне рассказал о своих делах, о том, что дорабатывает диссертацию[1009]. Выглядит он, мне кажется, не очень хорошо, мало загорел, худой.
Катюша, когда думаешь в Москву ехать, напиши мне, пожалуйста, обо всех своих новостях и перспективах.
Ты спрашиваешь обо мне. У меня тут была очередная и весьма острая порция неприятностей, возникшая в связи с печатанием «За правое дело». Задержали на время, вот теперь жду, как будет. Был сильный трезвон. Как, вероятно, ты догадываешься, дела мои от этого не поправились, богаче я от этого не стал, не стану[1010].
Катенька, как себя чувствуешь? Болит ли голова? Принимаешь ли лекарство? Ведь у Екатерины Ивановны бывает врач, хороший врач. Очень прошу, пусть посмотрит тебя, обещай мне сделать это. И прошу тебя, не переутомляйся, спи побольше. Больные не должны по ночам играть в «Камбалу»[1011]. Больные должны ночью спать.
Катюша, с нетерпением жду твоего письма.
Целую тебя крепко,
Вася.
На улице холод, осень, а мне все вспоминается жаркий, летний, зеленый день.
Ты спрашиваешь о Катиной прописке – я ничего не предпринимал.
18
7 сентября [1959, Москва]
Дорогая Катюша, получил твое письмо. Прости, моя родная, что доставил тебе тревогу, но не моя вина, что не смог пойти на почту, так все сложилось, что не мог. Расскажу, когда увидимся. Я писал тебе – письмо мое ты получила, наверное. Получил сразу два твоих письма и телеграмму. Ты пишешь – «может быть, хочешь на меня злиться?». Ты ведь знаешь, что злюсь я на тебя минутами, а чтобы не писать и мучить, надо злиться долго. А долго злиться на тебя я не умею. Скажи, Катенька, как твои планы? Пиши мне, милая. Когда соберешься ехать, напиши, и я тогда телеграммой сообщу тебе о встрече нашей.
Чувствую, что скоро приедешь – раз стала тяготиться в Комарово.
У меня ничего хорошего нет. Есть плохие новости, но они уж так привычны мне, что я их воспринимаю не как новости, а как законную и естественную часть своей жизни.
По-прежнему давит меня затяжка с издательскими делами.
С Катей отношения напряженные, она очень чувствительна и требовательна до истеричности,
