но считает себя целиком свободной от любых душевных обязательств. Перессорилась со всеми родными. Все это запутано, тяжело мне и раздражает меня. Расклеиваются совсем ее отношения с Кларой.
Все меньше мне нравится Саша – может быть, оттого, что я тяжелый человек, а может быть, оттого, что человек. Он весь сделан из темного войлока. А люди не должны быть из войлока.
Был вчера у папы на могиле, посадил астры. Лежат там веточки рябины, которые положил в годовщину его смерти.
Пишу тебе на Ломоносовском, комната полна солнца и пыли. Татары в сборе, но я их не видел, ушли куда-то. Слуцкий завтра выезжает, обменял комнату. Модный он человек по натуре. Сёма на даче еще. Наши отношения с ним запутались, но уж настолько, что писать об этом не стоит, расскажу при встрече.
Работать продолжаю, но видит ли бог мою работу. Хоть бы он глянул на нее, не надеюсь я на людские глаза. Не надеюсь, прижато, зажат я уж очень[1012].
Цветы на окне растут хорошо, бегония выпустила два красных цветочка на длинной ножке. Вот здесь, в этой пыльной, проклопленной комнате, мне на душе спокойней. Поглядываю в окошко, не идешь ли ты? Кто-то позвонил, подумал, – Катюша, Слуцкий? Но оказалось, «Пеликс»[1013] – глянули на меня его воровские глаза.
Пиши, моя родная, целую тебя крепко.
Вася.
7 сентября
19
3 октября [1959, Москва]
Милая моя Катюша, вот я сижу в зеленой комнате накануне отъезда и пишу тебе.
Все эти дни неотступно думаю о тебе, сердце мое полно любви и нежности к тебе, но почему любовь наша всегда связана с такой болью, почему так сложно и трудно все, что должно быть просто и ясно.
После нашей прогулки под дождем я немного простудился, схватила меня астма, но ненадолго. Сегодня уж здоров.
Квартирные дела оставляю в неполной ясности. Союз предпринял шаги и в отношении Кати и разговоров с соседкой.
Только что говорил с Галиной Дм〈итриевной〉, она от всего отрекается, божится, что говорила об этой комнате и писала о ней, лишь имея в виду то время, когда будет построен дом.
От разговора у меня отвратное впечатление осталось, и я уж жалею, что затеял его, хотя был беспредельно тактичен и спокоен, не сказал ни одного раздраженного слова. Но, может быть, от этого и противно, надо было сказать не одно раздраженное слово.
С Катиным вступлением в жил〈ищный〉 кооператив дело трещит, их всех (библиотечных) не утвердили.
Забил я себе голову всей этой житейской суетой, нервничаю.
Нет в моей душе покоя, издергался, а впереди, совсем уж рядом, большие и жестокие испытания, которые связаны с главной моей работой в жизни. Кто поможет, на кого опереться, как писал Гоголь: «…все чужие, враждебные лица»[1014]. К ним и пойду.
Милая моя, ласковая, терпеливая и жестокая, хорошая Катенька.
Говорил с Кларой по телефону сегодня, она мне будет писать, договорились, что будет передавать твои приветы, буду хоть в двух-трех словах узнавать от нее, здорова ли ты. Потому звони ей.
Милая, хорошая моя. Ты все хочешь понять все мучительные события своей жизни в последние годы. Подумай, Катенька, напряженно и серьезно, о наших с тобой отношениях. Пойми, моя хорошая, что только в серьезности, в глубине этих отношений и рождается понимание всего, что было. Постарайся осознать это. А если нет серьезности, силы и глубины, то не будет понимания, и нет оправдания.
Милая моя, хорошая, я уезжаю с мыслью о тебе, буду жить этот месяц, думая о тебе, с мыслью о том, что увижу тебя, что будет для нас покой и свет.
Я тебя люблю, крепко тебя целую, моя родная.
Вася.
3 октября
20
[Начало октября 1959, Крымское Приморье]
Милая моя, Катюша, хорошая моя!
Получила ли письмо, посланное из Москвы перед отъездом?
Писал тебе, что Катины кооперативные дела лопнули, теперь уж окончательно[1015]. Мы с ней виделись за день до отъезда. У меня очень тяжелое впечатление от этой встречи, разговор у нас был тяжелый. Она очень равнодушна и неискренна стала. Вся душа ее в Саше и как-то не по-хорошему, по-бабьи слишком.
Приехал вчера утром, тут все по-старому, не изменилось. И так же неизменно все душевное смятенье, горе мое прошлогоднее[1016].
Ты знаешь, странно писать во время крымской поездки о том, как люблю тебя, и о том, что неотступно думаю о тебе. Но в этом нет ничего странного, и причина та, что это правда. Вот пишу тебе и думаю, – ведь это такое счастье писать тебе, думать о том, что увижу тебя, верить в то, что дает мне силу.
Погода очень жесткая, всю дорогу до самого Крыма был снег. Но здесь получше, – ясно, не так холодно. Вода холодная – 7–10°.
Вчера с места в карьер начал работать, хочу за этот крымский октябрь выправить всю третью часть, привезти ее готовой в Москву. Она самая тяжелая. Вот ты ее увидишь.
Прихватила меня тут астма, сразу же после приезда, примерно так же, как весной в Ялте, но не с такой силой. Надеюсь, что через денек приспособлюсь, пройдет.
Катюшенька, хорошая моя, думаю, думаю о тебе. Буду ждать хоть «косвенного» привета, хоть бы знать, что ты здорова.
Катюшенька, прочел в поезде книгу для юношества «Март» – Юрия Давыдова[1017]. О народовольцах. Купи ее, прочти. Хорошая книга, хотя и не так уж силен писатель. А есть в ней что-то очень хорошее, я под сильным ее впечатлением.
Милая моя, помни, что я всегда чувствую, что чувствуешь ты, всегда, мне кажется, связан тесно, прочно с твоими мыслями, с твоей болью, расстояние не порывает этой связи. И именно поэтому мне хочется преодолеть это расстояние сегодня.
Целую тебя, моя хорошая, любимая, крепко.
Вася.
Письма отсюда идут долго, приходят иногда на четвертый-пятый день. Буду писать тебе. Еще раз, любимая моя, целую тебя. Как хочется мне знать о тебе. Так странно писать, зная, что не получу ответа на свои вопросы. Но мне кажется, что я раскрываю твое письмо и вижу знакомые буковки.
Будь здорова, моя родная, не болей, береги себя.
21
9 октября [1959, Крымское Приморье]
Дорогая моя, милая Катюша, пишу тебе третье письмо. Получила ли два моих предыдущих?
Все думаю о тебе, моя хорошая, днем и ночью думаю. Тоскую по тебе, хочу видеть тебя.
Погода мягкая, теплая, но очень пасмурно. Сижу в комнате два дня, болит нога. Помнишь, ты заметила, что я как-то не так хожу, как обычно, и
