части, а я получил приказание развернуть приёмный и эвакуационный пункт в непосредственной близости к месту боя. В темноте мне показали на одну землянку, где должен был разместиться санвзвод.
От дождя глинистая почва сделалась липкой и отчаянно скользила. И я не спустился, а буквально соскользнул в отверстие землянки, бывшее на уровне земли и служившее входом, и очутился в помещении площадью примерно 6–8 метров. Из этого помещения вёл узкий коридорчик в другое такое же помещение. Землянку, очевидно, занимала воинская часть, которую мы сменили, и она только что оставила землянку. В печурках, выдолбленных в земляных стенах с затейливой тягой, мы застали ещё тлевшие угли, распространявшие чудесное тепло.
По-боевому стали готовиться к приёму раненых. Разложили на столе, сколоченном из тонких плашек, медикаменты, главным образом дезинфицирующие растворы марганцовки и риваноля, перевязочный материал. Стащили в землянку всё, что было на грабарке, и чутко прислушивались к тому, что происходит на Днепре.
Когда всё было готово, я попробовал выйти наружу. Мне это удалось только с большим трудом. Дождь заметно усилился. Стало ещё темнее, и, чтобы не промокнуть, я вернулся в землянку.
Коптили наши светильники, но после тёмной ночи они казались такими тёплыми, такими ласковыми огнями.
Понемногу мы начали впадать в дремотное состояние от чрезвычайной напряжённости, устроившись кто на полу, кто на каком-либо случайно подвернувшемся чурбаке. К грохоту орудий мы уже привыкли. К гулу в земле – тоже. И вдруг в землянку врывается наш завхоз батальона П. И. Капустин и отдаёт приказание командования:
– Приготовиться к движению! Через полчаса выступаем. Эвакуироваться со всем имуществом. Санвзвод пойдет с хозяйственной частью. Поведёт адъютант батальона Васильев[40]. В штабе полка получите новый приказ!
И уже совершенно понизив тон, по-товарищески, шепчет мне: «Отходим по маршруту на Гжатск»…
Охватило глубокое волнение – отходим!.. Побиты? Не устояли?
Быстро свернулись. Выползли, именно выползли, а не вышли из землянки и оказались в непроглядной темени под частым дождём. В 5–6 шагах не видно человека. Чтобы не растеряться, люди перекликаются, слышатся взволнованные тревожные голоса, называющие то фамилию, то имя, то доносится отчаянная ругань на кого-то, кто пропал и не отзывается. Люди скользят и даже падают. Строимся в колонны, и наконец, вся людская масса устремляется по той же дороге, по которой мы пришли сюда.
Я не могу с точностью сказать, как среди всей этой сумятицы я нашёл нашего возницу. Это удалось мне сделать только после многократных поисков то вправо, то влево, то позади, то впереди. Вероятно, в данном случае сыграл решающую роль мой громкий голос.
Но вот возница найден. Имущество санвзвода и наши личные вещи погружены. Все люди мои в сборе. Двинулись и мы под надоедливым, моросящим мелким дождичком.
Я не могу сказать, в каком направлении и куда мы двигались. Компаса нет. Темнота такая, что ничего не видно. Вся наша людская масса не движется, а скорее плывёт, безотчётно, машинально, в какое-то будущее, лишь бы подальше от этих залпов, которые, впрочем, звучали теперь всё реже и глуше…
Наконец небо сжалилось над нами. Дождик понемногу затихает, хотя нам, промокшим насквозь, теперь, пожалуй, уже всё равно. Грязь чавкает под копытами лошадей. Скользят ноги.
Думаю, что всех охватывало одно желание – как можно быстрее и дальше уйти от Днепра. Это подсказывалось не столько чувством самосохранения, сколько чувством сознания нашей настоящей беспомощности и бесполезности пребывания на линии обороны… Возможные ненужные напрасные жертвы не вызывали подъёма духа. Наоборот, мозг сверлила жестокая мысль: как же мы, вот такие маломощные, как наш батальон, будем защищать Родину?!
…Наконец светает. На душе становится легче. Теперь виден и адъютант батальона, гарцующий на хорошем коне и, по некоторым признакам, бывший «навеселе». Он нетвёрдо сидит в седле, покачивается. Впрочем, думалось, хотелось думать, что покачивание – это результат бессонной, беспокойной ночи. Но скоро стало ясно, что дело совсем не в бессонной ночи.
Мы убедились, что адъютант или не знает дороги в штаб полка, где мы должны были получить направление на переформирование в Гжатск, или же сбился с дороги и плутает. Адъютант то сворачивал на дорогу, отходящую от нашего направления направо, то вёл нас в левую сторону. Наконец, когда стало совсем светло, а мы выбились из сил, промокшие, озябшие, голодные, адъютант остановил нас, приказал дожидаться его, а сам пришпорил коня и скрылся в ближнем лесочке.
Прошло немало времени. Люди начинали ворчать:
– Бросил нас, такой-сякой… Ему легко на скакуне. Куда нам подаваться?
Трезвые голоса советовали всё же ждать. И действительно, скоро мы увидели подъезжающего адъютанта. Измятое лицо его не выражало радости. Оно было растерянным.
– По-видимому, – сообщил нам адъютант, – штаб полка передислоцировался. На месте его нет. Будем двигаться вперёд.
Мы пошли, полные самых невесёлых мыслей. Как же могло получиться, что наша часть оказалась брошенной, предоставленной случайностям? Шли безрадостные, с поруганным чувством патриотизма, как ненужные…
Примерно через полчаса, когда из лесочка вышли на равнину, глазам нашим представилось необычайное зрелище.
Извилистая дорога, пересекавшая направление нашего движения, покрыта тёмной, подвижной, бесконечной лавиной людей, машин, повозок, пеших, конных, вооружённых и безоружных людей. Вся эта людская масса течёт как река, напоминая собой ход лососёвых где-нибудь на великом Амуре. Нам ничего другого не оставалось, как влиться в этот людской поток. Не спрашивая, кто эти люди, идущие без военного строя, откуда и куда они держат путь, мы повернули в сторону движения потока, но влиться в него оказалось делом очень трудным, – людской поток настолько уплотнён, очень подвижен, потому что задние старались перегнать передних, машины вытесняли людей и лошадей на обочины. Никакого командования нет. Большинство идёт молча, изредка поругиваясь. Влиться в такой поток нет возможности. До поры до времени мы шли по обочине дороги, за канавой, параллельно потоку.
Когда огляделись, из разговоров стало ясно, что люди идут «на прорыв». Где этот «прорыв», очевидно фашистского фронта, должен произойти, какими силами и в каком плане – никто себе ясно не представлял. Но идея прорыва овладела массами, манила и подкупала своей возможностью. А вдруг прорвёмся, напугаем врага своим числом? Забегая несколько вперёд, должен сказать, что однажды такой случай испуга от числа имел место на Калининском фронте. Но об этом в своём месте.
Итак, мы стали частью большого человеческого потока.
Предательство адъютанта Васильева
Идём молча. Всё уже переговорено, и говорить не о чем. Идём сосредоточенные, с одной главной господствующей мыслью: как бы обогнать соседа, оказаться впереди, хотя никто не мог сказать, что ждёт нас впереди. Шли, не зная, куда идём и когда
