из Петербурга в армию он назначил государственным секретарем А. С. Шишкова, поручив ему составлять манифесты, рассчитанные на русский народ. Местр был нужен лишь на тот случай, если войну начнет Россия. В этих обстоятельствах проект восстановления Польши стал бы частью более широкой пропагандистской кампании, рассчитанной на Западную Европу. Война же на русской территории требовала иных пропагандистских моделей. Для их создания, с точки зрения царя, лучше подходил Шишков как автор нашумевшего в предвоенный период «Рассуждения о любви к Отечеству».
Оказавшись между двумя политическими группировками, окружавшими царя, – реформаторской во главе со Сперанским и консервативной во главе с Шишковым, – Местр не смог найти для себя место ни в одной из них. Его религиозно-политический проект, рассчитанный на помощь иезуитов и немногочисленной аристократии, симпатизирующей католицизму, оказался не востребован царем в преддверии войны с Наполеоном. Вместе с тем отношения Местра со Сперанским и Шишковым не сводятся лишь к политическим разногласиям и далеко не всегда касаются лишь политических проблем. Они образуют сложный диалог, в котором происходит обмен разносторонними и порой случайными репликами, исследование которых позволяет дать более сложную картину культурной жизни России предвоенных лет.
Глава вторая
«Господин Сперанский – великий приверженец Канта»
«Четыре главы о России» были написаны и представлены царю в наиболее острый период борьбы вокруг Сперанского, закончившейся его отставкой в марте 1812 года. Сложность отставки госсекретаря заключалась в том, что Александр I не видел ему замены. Царю нечего было противопоставить имеющемуся у Сперанского плану преобразования России. Сам же Сперанский вызывал у Александра двойственное отношение: с одной стороны, царя раздражало ощущение интеллектуального превосходства госсекретаря, которое тот скорее подчеркивал, чем скрывал, с другой стороны, царь не был уверен, что сможет без него обойтись, во всяком случае до тех пор, пока в его распоряжении не будет альтернативной политической программы.
Уже в 1811 году Александр начинает прислушиваться к оппозиционным мнениям. Возможно, еще в марте 1811 года он прочитал написанную специально для него записку «О древней и новой России» Н. М. Карамзина[203], содержащую в себе резкую критику как самого царя, так и всей его политики. В конце того же или в самом начале 1812 года Александр ознакомился с «Рассуждением о любви к Отечеству». Его автор, А. С. Шишков, ничего не зная о сомнениях царя в Сперанском, опасался вызвать монарший гнев за «смелое покушение без воли правительства возбуждать гордость народную»[204]. Между тем именно это «Рассуждение», как пишет сам Шишков, стало поводом для назначения его на должность госсекретаря вскоре после отставки Сперанского. Известно также, что еще до Шишкова в качестве замены Сперанскому рассматривалась кандидатура Карамзина[205].
В этот же контекст обычно включают и сочинение Местра о России[206]. Исследователи по-разному определяют роль Местра в отставке Сперанского: одни приписывают ему едва ли не решающее значение[207], другие занимают более сдержанную позицию[208], но в любом случае Местр рассматривается как политический противник Сперанского. Ситуация в целом обычно изображается следующим образом. Вокруг царя борются две партии: сторонники и противники реформ, побеждают последние, которые и решают судьбу реформатора. Такая картина представляется сильно упрошенной. Во-первых, было бы неверным ставить знак равенства между противниками Сперанского и противниками реформ. Во-вторых, отставка Сперанского – это решение самого Александра, и нет серьезных оснований считать, что оно было вынужденным. Поэтому вопрос о том, какую роль сыграл Местр во всей этой истории, представляется второстепенным. Исследователи много и охотно сопоставляют позиции Местра и Карамзина, а также Карамзина и Сперанского[209], но при этом никогда не сопоставлялись позиции Местра и Сперанского. Между тем такое сопоставление было бы интересным в нескольких отношениях. Во-первых, оно дало бы возможность дальнейшего изучения индивидуальных мотивов, движущих противниками Сперанского, во-вторых, позволило бы уйти от схематического сведе́ния проблемы к политическому противостоянию консерваторов и либералов.
Разумеется, Местр не являлся сторонником проводимых Сперанским реформ, но было бы сильным упрощением видеть в этом лишь политические причины. В письме к кавалеру И. А. де Росси Местр подробно, насколько он был в этом осведомлен, излагает суть реформ Сперанского, которую он уловил, хотя и не зная подробностей, достаточно точно – разделение властей в России. Русскому императору, пишет Местр, «надоела его власть в том виде, в каком он получил ее от своих предшественников. Пока его молодость позволяет ему великие предприятия, он действительно хочет образовать свой народ и поднять его на европейский уровень» (XII, 51). С этой целью он задумал европеизацию собственного управления империей на основе идей Монтескье. Сама идея разделения законодательной, исполнительной и судебной властей Местру, как юристу, не кажется абсурдной. Более того, он считает, что
если есть на свете безумная идея, то она состоит в том, чтобы сделать из Государя судью; потому что если он судья, то у него нет времени управлять; и если он управляет, то у него нет времени судить, и еще меньше изучать то, что будет необходимо, для того чтобы судить (XII, 53–54).
Но одно дело Европа, другое – Россия. Местр сомневается, что выражение самодержавная власть (autorité autocrate) переводимо на французский язык:
Обычай и всеобщее мнение придали этому слову самодержавие, я не знаю, какой-то неопределенный смысл произвола и независимости, какой больше нигде не встречается[210] (XII, 54).
Возникает вопрос, каким образом соотнести русское самодержавие с тем, что сам государь не может одновременно управлять и судить? Выход Местр находит с помощью латинской поговорки Expressa nocent, non expressa non nocent[211]. Практически разделение властей – вещь неизбежная и нужная, но ее кодификация в России бессмысленна в силу того, что никто «не помешает новому государю или тому же самому установить прямо противоположное» (XII, 58). Иными словами, дело не в содержательной стороне реформ, а в их законодательной фиксации:
Российский император стыдится своей власти и хочет подчинить ее законам. Видит Бог, я не откажу его намерениям в том уважении, которое они заслуживают, и тем не менее надо признать, что он играет с огнем (XII, 60).
Мы видим, что не реформы сами по себе настроили Местра против Сперанского, тем более что он видел в государственном секретаре всего лишь исполнителя монаршей воли. У сардинского посланника были другие претензии к российскому реформатору. Их единственная личная встреча состоялась в доме обер-гофмаршала Н. А. Толстого в декабре 1809 года. Жена последнего, Анна Ивановна (урожденная княжна Барятинская), была католичкой из близкого окружения Местра. В ее присутствии Сперанский «хвалил иезуитов и их систему образования», но даже такого рода речи реформатора не смогли перебороть скептицизм Местра по отношению к его роли.
Я полагаю, – писал он
