духовной академии. По его поручению Фесслер составил учебный план, который был раскритикован Местром.
Критика Местра направлена, с одной стороны, против энциклопедизма предложенной Фесслером программы («Проект Фесслера кажется предосудительным и опасным уже в силу своего масштаба»), а с другой стороны – против кантианства, в котором Местр видит проявление ненавистного ему «сектантского духа». Местр старается представить философию Канта как неоригинальное учение, в «котором нет ничего нового, кроме слов» (VIII, 240). Мысли Канта о феноменологии физического мира он возводит к субъективному идеализму («Эта часть системы Канта не что иное, как идеализм Беркли», VIII, 241–242)[227], а идею Канта о Боге, сводимую им к вульгарному парадоксу – «Бог существо, которое не существует», – к Бэкону. В «Исследование философии Бэкона» Местр к собственному пересказу слов английского философа – «Мы не можем иметь о Боге НИКАКОЙ идеи, остается Библия, которая делает человека теистом, как шарманка делает птицу музыкантом» – добавляет примечание:
В наши дни Кант, старательно отбросив все доказательства, приводимые и одобряемыми самыми великолепными гениями мира, сказал: Остается нравственное доказательство. Та же цель, тот же путь и тот же результат, но в другом виде. Весь яд Канта принадлежит Бэкону (VI, 275–276).
Этот яд в его «концентрированном и сублимированном виде» состоит во всеобщем потрясении и в отсутствии чего бы то ни было определенного» (VIII, 245). Что касается «новых слов», изобретаемых Кантом, то и в этом он следует традиции Бэкона и Кондильяка:
Каждый новатор изобретает слово, которое служит точкой сбора для его последователей, если таковые у него есть. Бэкон со своей индукцией, Кант со своей критикой, Кондильяк со своим анализом собрали толпу. Они создали секту, иными словами, национальная гордость не погнушалась идти по стопам индивидуальной гордости, провозгласившей себя великим изобретателем (VI, 8–9).
При этом Местр не отрицает того, что Кант «в некоторых пунктах сближается с правильными принципами». И если бы он «в простоте сердца следовал бы за Платоном[228], Декартом, Мальбраншем и т. д., то на свете не было бы и речи о Локке, и у Франции, может быть, открылись глаза на ее смехотворного и зловещего Кондильяка» (VI, 9–10).
Интерес к Канту, мистическое внецерковное восприятие христианства[229] сближали Фесслера и Сперанского. Если Местр не мог открыто критиковать госсекретаря Сперанского, что было бы воспринято как вмешательство иностранного дипломата во внутренние дела России, то критиковать Фесслера, такого же иностранца, как и он сам, Местр мог совершенно свободно. При этом было вполне очевидно, что острие критики направлено в Сперанского.
Токсичность кантовской философии, или, как выражался Местр, «яд Канта», он видел прежде всего в сомнениях философа относительно возможности человеческого познания. Вместе с тем Местр не утверждал обратного. Различие заключается в самом понимании просвещения. Для Канта, как известно, просвещение – это способность «пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого»[230]. Отсутствие этой способности у большинства людей Кант объясняет страхом и трусостью. Условием просвещения является свобода: «Публика сама себя просветит, если только предоставить ей свободу»[231]. Для Местра же именно в свободе пользоваться своим умом заключается главная опасность. Это не значит, что человечество должно всегда оставаться в том состоянии, которое Кант определял как «несовершеннолетие». Человеческий разум не может обладать точным знанием о самых важных для человечества идеях вселенной, души и Бога, но каждый человек, по мнению Канта, имеет право на составление собственного суждения о них. Для Местра это право было далеко не очевидным, особенно если речь шла о толковании Священного Писания. Напротив, здесь он призывал быть весьма осторожным: «…ищите и исследуйте, сколько вам будет угодно, – остерегайтесь, однако, заходить слишком далеко, дабы не впасть в гибельные заблуждения»[232].
Наилучшим средством от «гибельных заблуждений», как считает Местр, является авторитетное суждение, точнее наличие некой инстанции, чей вердикт уже не может подлежать пересмотру. Такой инстанцией является папский престол и непогрешимость понтифика – «то, что не нравится Риму, ничего не стоит»[233].
Распространение в мире этой простой истины и является, в представлении Местра, основой просвещения.
Однако не следует полагать, что Местр был таким ограниченным папистом, каким его часто представляют. Он не был настроен и против науки как таковой; его опасения были вызваны тем, что он считал злоупотреблением наукой. Он выступал за синтез науки и религии, иными словами – за соединение рационального и мистического знания. Будучи масоном, Местр хорошо знал мистическую литературу, и его отношение к ней было двойственным. С одной стороны, он осуждал масонов за их «отвращение ко всякому церковному авторитету и иерархии»[234], с другой стороны, он не только испытал сильное воздействие идей Сен-Мартена, но и сохранил мистический взгляд на мир:
Приобретя множество [масонских] идей, из которых я извлек для себя пользу, я тем не менее остался в лоне католической и апостольской церкви[235].
Местр полагал, что материальный мир – всего лишь «образ и некое отражение» мира духовного[236]. Мистическое знание для него своего рода очки, позволяющие отчетливо увидеть мир, который обычные люди видят, по словам апостола Павла, «как бы сквозь тусклое стекло и в смутных образах». С точки зрения Местра, было бы благоразумным оставить их в таком смутном представлении о мире и о Боге, иначе «если мы достигнем того, что происходит в ином мире, порядок нашего мира придет в расстройство, а вскоре и вовсе уничтожится, ибо у человека, знающего, что его ожидает, не будет больше ни сил, ни желаний действовать»[237]. Именно поэтому знания должны распространяться весьма умеренно и с большой осторожностью.
* * *
Как и Местр, Сперанский был мистиком, но его мистицизм соединялся не с католицизмом и стремлением к объединению церквей, а с политической деятельностью и социальными реформами. В 1822 году, давая подписку о своей непринадлежности к тайным обществам, он писал:
В 1810-м году, по случаю рассмотрения масонских дел в особо учрежденном от правительства комитете, коего я был членом, я был принят здесь, в С.-Петербурге, с ведома правительства, в масонские обряды под председательством известного доктора Фесслера[238], в частной домашней ложе, которая ни имени, ни состава, ни учреждения ложам свойственного не имела. Посетив оную два раза, после того, так как и прежде, нигде и ни в какой ложе, ни тайном обществе, я не бывал и к оным не принадлежал[239].
Если Сперанский действительно с ведома Александра I вступил в ложу для изучения масонства, то это вполне могло стать темой для его сочинений. В архиве Сперанского есть тексты, которые, предположительно, могут быть датированы периодом между
