Что сделаешь? Случаи были. Худые вести не лежат на месте. Могут и сыночку безвинному жизнь навек испортить… Думала, что умом тронусь от обиды, — доказать-то никому ничего не могу, да от безвыходного положения. Молоко в грудях пропало, голова как чугун сделалась, ничего не соображает. Шум один. Прямо уши выдавливает. Пеленки сухие кончились. Деньги тоже на исходе… И стала спрашивать у людей, есть ли здесь дом ребенка. Женщина, мол, оставила, подержать попросила, ушла… и с концом.
Большой жилой дом приспособлен под дом ребенка. Как войдешь — комната, посреди железная печка топилась как раз, когда мы с Володенькой вошли. Тепло, сухо, чистенько. На минуту припомнился тот, сельский самодельный детский садик. У меня немного от сердца отлегло — не на улице Володеньку брошу, оставлю в тепле… здесь и покормят, и все… — Пока раздумывала да оглядывалась, женщина в халате появилась из другой комнаты, ждет, что скажу.
Ну, я опять за свое, что женщина вот подержать попросила, а сама… Вру и самой страшно, что язык мой такое говорит.
Взяла она Володеньку, унесла куда-то, осмотрим, говорит, оформим. Вернулась, села за стол, книгу раскрыла, записывать приготовилась. Я паспорт свой достала, подала и опять за свое: что и не знаю чей, знаю только, что Володенька… — А сама прислушиваюсь — не заплачет ли… И все. Так я и отдала собственноручно своего Володеньку… И он даже голоска не подал, уснул, видать, в тепле да покое. В тот момент я не сразу поняла, что все! Думала: будут уговаривать, чтоб себе взяла, что молодая, воспитаешь, или что мест пока нет… А тут: взяли, унесли, сказали: «До свидания!» — и все! Будто так и надо…
Вечером, как нищая, снова побрела к дому ребенка. Просидела на крыльце всю ночь… Вокруг да около ходила, в окошки занавешенные пыталась заглянуть… Слышала, как сиротки плачут… Может, и мой Володенька?.. У меня ведь даже фотокарточки с него не осталось. Это сейчас бы: в любую фотографию зайди, даже на дом вызвать фотографа можно, а в войну…
Потом-то каялась — могла бы ведь и сама там остаться, в том доме ребенка, работала бы няней. Сирот в войну появилось… никакого персонала не хватало. И при нем бы была, и при деле. Задним-то умом чего не передумаешь?
Утром решила: уеду на фронт. Уеду, чтоб не передумать, не забрать Володеньку из тепла и уюта обратно, на скитанье. Может, убьют на войне — туда и дорога. А нет — дождусь, когда война кончится, перебьюсь как-нибудь, а там возьму насовсем к себе, покаюсь, что мой это ребенок, что насчет женщины я все придумала… из-за безвыходного положения.
На фронт я, конечно, не попала. Жила в разных местах, работала на разных работах, только места себе найти не могла от вины своей перед Володенькой, металась, как волк затравленный. Не выдержала, написала письмо матери, что совет ее, наказ ее материнский исполнила — отдала своего Володеньку в дом ребенка, чтоб чужие люди воспитывали… чтоб она успокоилась… Отправила письмо просто так, без надежды на ответ. Написала и написала. А ответ пришел! Соседка сообщала, что мать схоронили вскоре после масленой недели, что приезжал мой двоюродный брат, с которым на войну уезжала. Руку ему оторвало. Что спрашивал обо мне. С матерью разговаривал грубо, с сердцем. О чем разговор шел мол мать твоя, покойница, не рассказывала, а только обижалась, что злой был как зверь, ночевал две ночи и уехал и адреса не оставил. А мать, мол, сразу слегла да вскорости и преставилась. Велела приезжать, с домом распорядиться, могилу материнскую посетить, а там, мол как захочешь, так и поступишь.
Долго рассказывать, как домой приехала, как могилу матери посетила, покаялась, что ее, уже покойную, еще упреками обидела. Поплакала. И давай жить дальше. И жила. Только Володенька мне все мерещился. Думаю, думаю… Иногда ночь напролет. Стало казаться, что он где-то поблизости, кричит, зовет меня… А время идет. Мне теперь иногда кажется, что я думаю маминым умом, а когда опомнюсь — это ведь страшно!.. Далеко уводит меня ее ум, куда-то выведет?..
Война на убыль шла. Наши уже в Германии были. Вдруг письмо от Коли пришло! Как с неба свалилось! Не было ни строчки, и вот на тебе! Сначала верилось и не верилось, что живой, что помнит, что письмо вот написал, ждать его велит… И обида, и зло в сердце на него закипели — где раньше-то был? Почему молчал? Вот как все обернулось!.. И радость в то же время сердце распирает! Господи! Как хорошо, что я не уехала из села снова, что письмо его меня нашло!
Собралась с духом, написала, что дошла-таки до дому, что уж и мать похоронила, что жду его, что помню и люблю, что молю Бога, чтобы ничего не случилось, был бы здоров да поскорей бы приезжал… А про Володеньку не написала, не смогла. Решила так: если суждено нам с Колей встретиться, если будем вместе, тогда все и объясню. И решим, как быть. Один ум хорош, два лучше. Уезжать из села пока никуда не стала, чтоб Коля мой след не потерял. А то, что люди знают про ребенка — пусть! И расскажут если Коле про все — пусть! Рот — не огород, не затворишь ворот. Ох, только бы дождаться! А там… вместе все обсудим, все решим: как жить, как быть?
Весть о победе застала Тоню на овощехранилище — перебирали картошку на посадку. Забежала девчушка в подвал, незнакомая вовсе девчушка, да как закричит что есть мочи:
— Чего вы тут сидите, под землей?! Война-то кончилась!.. Победа ведь! — захлебывалась она от волнения и счастья, что первая принесла сюда эту долгожданную весть.
Женщины, оступаясь и падая в полутьме, прямо по картошке побежали к выходу. Плачут, смеются, обнимаются, тормошат друг дружку… Тоня сгребла пригоршни отсыревшей картошки, прижала к груди, засмеялась беззвучно и, не чувствуя, как картофелины высыпаются из рук, падают ей под ноги, медленно направилась к выходу. Она не слышала, как хрустела и жулькала под ногами в подвальной сырости картошка, у выхода остановилась, уняла толчки в сердце, зажмурилась от яркого дневного света. Ее толкали, ругали, что стоит как пень на дороге, тянули на волю.
Майское солнце затопило все вокруг. Люди бежали к клубу кто в чем, что-то кричали, ревели, о чем-то спрашивали друг дружку и ничего не могли расслышать — из динамика над крыльцом клуба громко разливалась музыка
