ничего особенного не будет. Никакой в том страшной беды нет, если рожу. Сама здоровая, молодая, работы не боюсь — не изнеженная. Ничего! Вырастет! Коля, может, живой останется, приедет. Адрес мой знает. И вообще… Только бы письма от Коли дождаться и написать, сообщить, кто у него родился, чтоб знал, что ждут его! Не убили бы только… Мысленно вспоминала тогдашнее время, наши с Колей встречи — и так захотелось, чтоб хоть во сне все повторилось: вечер, озеро, мостик с березовыми перильцами и Коля рядышком…
Мама сначала ничего не замечала, только то и дело заводила какой-то странный разговор про жизнь, все расспрашивала: где была, как жила, что повидать успела? Как, где, при каких обстоятельствах с братом расстались? От кого сумка такая досталась? Кто зажигалку пожертвовал, складешок? До войны добраться не добралась, а явилась с трофеями… Я и тут никакого подозрения не угадывала в ее словах и вопросах и снова, терпеливо, спокойно, как могла, рассказывала ей про свое путешествие.
Когда скрывать мне свое положение сделалось невозможно, мама как с ума сошла! Ее, конечно, понять тоже можно было: сами живем — перебиваемся, а тут ребенок будет. Жизнь, говорит, свою прежде устроить надо было! Что, мол, Коля твой, еще неизвестно, что за Коля. И приедет ли — бабушка надвое сказала… С ребенком какой дурак позарится? Женихи-то вон… воюют. Не то, что некоторые… Одна растить будешь — намотаешь соплей на кулак! Ты хоть подумала об этом? Не насмотрелась, как я всю жизнь кожилюсь? — спрашивала.
Рожать я уехала в районную больницу. Мать один раз навестила и посоветовала, если живой родится, чтоб сразу в детский дом определяла, а дома, говорит, скажем, что мертвый родился… Такие мытарства пережила… Раньше она никогда не судила за такое, а ведь и до войны бывали случаи, когда девка ребенка в подоле приносила. А тут!.. Я и плакала, и убеждала, что мой ребенок, мне с ним и мыкаться, что умрем если, так вместе. А она все свое…
В больнице после родов месяц прожила. Все благополучно было, все хорошо, только деваться некуда. Нянечкам помогала, делала что ни скажут, и все надеялась — придумаю что-нибудь, как жить, как быть? Время шло, никакой выход в голову не приходил. Когда Володеньке месяц исполнился, мне велели из больницы уходить — дольше никак нельзя держать, не разрешается… Нельзя так нельзя, что сделаешь? И за то спасибо, что оправиться, окрепнуть возможность дали. Стала ходить, спрашивать — не пустит ли кто на квартиру, хоть на время, а после будет видно. Таких хозяев не нашлось: у кого жилплощадь не позволяла — самим тесно. У других эвакуированные еще жили. А тут — с ребенком!
Зима. Холод. Куда деваться? К кому приткнуться? Так и пришлось ехать с Володенькой домой. И пошла у нас с мамой жизнь после этого — не жизнь, а мученье! Ссоры, ругань. Есть стали порознь. К ребенку не подходит вовсе.
Помалкиваю. Терплю. Ночью Володеньку к себе прижимаю, слезами уливаюсь. А днем реветь-горевать некогда. Днем работать надо. Подрядилась в правлении колхоза печи топить. Володеньку иной раз с собой беру, а то накормлю да и убегу, думаю, поплачет, конечно, да золотая слеза не выпадет… И дома — печь топлю, мою, стираю. Старье порю-пластаю — пеленки Володеньке выкраиваю, рубашонки шью — из старого новое делаю. Пояс привязала за угол зыбки, на конце петлю изладила — ногу суну в петлю, качаю Володеньку, а руки делом заняты — картошку чищу, посуду мою, клинышки-лоскутки подбираю да сшиваю, куделю тереблю — Володеньке одеялко выстежу.
За неделю до начала занятий в школе заведующая приняла меня все-таки на работу. Я обрадовалась, из милости уговорила школьную сторожиху понянчиться с Володенькой, пока буду на уроках. Она согласилась. Да поводилась она недолго, отказалась наотрез. Спрашиваю: «Почему? Ребенок здоровенький, спокойный…» А она — глаза в пол, уперлась: «Не буду, и все!»
А тут и разговоры по селу пошли всякие, подозревать меня стали, будто с фрицами путалась… С трофеем явилась!.. Господи! Только этого мне и не хватало! Плакала. Матери высказывала: чего, говорю, придумала? Как язык поворачивается про родную дочь такое говорить? Как в голову-то прийти такое могло?.. Но… Слезами горю не помочь, а доказать нечем. Брат не знаю где, и живой ли? Девчонок потеряла — похоронила. Не в Зуяту же за свидетелями ехать? И соседи, и родственники — все на стороне матери, все ополчились против Володеньки. Война, видать, так их ожесточила. Скоро нашлись и такие, которые прямо в глаза попрекать начали, что неизвестно, от кого ребеночка прижила. Что знавали уж таких!..
Тут я не выдержала, собрала самое необходимое, хотела сложить в ту трофейную сумку-ранец — удобно с ним, и… остолбенела! Как льдом всю покрыло от страшной догадки… Вот оно в чем дело! Вот как они все переиначили в уме-то! На один аршин с теми, которые с немцами сожительствовали… немецкие овчарки… Ладно, хоть с Володенькой ничего не сделали.
Уложила все в старый вещмешок, забрала Володеньку и, не сказавши ни матери, ни кому, пошла на дорогу, проголосовала, села в кабину и поехала. Шофер спросил: «Далеко ли собралась?» Я ему тоже вопросом: «А вы далеко ли едете?» Он сказал. «Ну и мы с вами» Он пожал плечами и ничего больше спрашивать не стал. Один раз остановились. Он сходил в столовую и получил по карточке обед. Кашу пшеничную, два кусочка хлеба и щепотку соли в бумажке принес. Ешь, говорит, я там супу похлебал. Я, пока он ходил, Володеньку перепеленала, потом кашу съела, и поехали дальше. Хлебушко приберегла.
В городе собралась зайти на вокзал, переждать какое-то время, обдумать дальнейшие свои действия, Володеньку покормить. А вокзала-то еще и нет. Землянка вместо вокзала. Походила, походила по городу. Объявления почитала. Володенька и поплакал, и поспал — я его шалью привязала к себе, как цыгане своих ребятишек таскают, так и ходила: спереди ноша и сзади ноша. На работу устроиться можно, а жилья нет. Увидят, что с ребенком, — и слушать не хотят. Некоторые впустят, чаем напоят, порасспрашивают: где отец ребенка? Откуда сама? Как скажу, что от родной матери уехала, — губы подожмут и всякий разговор на том кончится.
Одна женщина пустила переночевать, покормила, Володеньку на руках подержала, выслушала меня и посоветовала, чтобы про то, как с войны пешком шла, — лучше бы никому больше не рассказывала. Зачем кому-то знать? Помочь не помогут, а подумать, как мои земляки подумали, могут.
