тебе, говорит, работа найдется. Главное, сыта будешь. А там? Люди в поло и ты с ними: садить, полоть, окучивать… После сенокос начнется. Работы хватит. Разговариваем, как давние знакомые, долго ехали-то. Парень тот все поглядывал на меня, улыбался, подбадривал, мол не робей, не тушуйся! Поинтересовался, не замужем ли? Я ответила, что нет, не замужем, какой, говорю, теперь замуж? Он же все шутить старался. Даже вид сделал, что очень на этот счет сомневается, чтоб такая молодая да видная и не замужем! Если, говорит, одеть-обуть как следует, — отбою от женихов не будет. Я тоже отшучиваюсь, говорю: и пень нарядить, так краше иной девки сделается. Ну и все такое…
Приехали мы в село. Солдат-шофер ненадолго куда-то сбегал с женщинами, перебиравшими картошку, поговорил Потом ко мне:
— Все! Ты только не робей, поняла? И работы не бойся! Ступай вон в тот дом — там бригадир. Фамилию свою скажешь, имя, откуда взялась. Да что мне учить-то тебя? Примут, оформят на работу, на довольствие поставят. Тут такие же, как ты, работают, а карточки выдают тем, кто здесь постоянно живет и работает. А там? Время покажет.
Бригадир, инвалид уже, без ноги, одобрительно отнесся к тому, что работать буду, записал в книгу и пожелал успеха. Жить определили, подселили в комнату к одной женщине. Постель есть, крыша над головой тоже есть, питать будут — чего еще надо? — решила я. Вечером вышла с селом познакомиться, к озеру, что на задах села, сходила. Смотрю, думаю, детский садик вспоминаю.
На другой день Коля, шофер тот, снова приехал за картошкой, и так обрадовался, когда меня увидел! Подошел, улыбается, спрашивает, что да как? Как устроилась, как послалось на новом месте? Ну и все такое. Пообещал вечером на попутке приехать, мол, погуляем, если не возражаешь, поговорим про жизнь… Уговорились, где встретимся. Он после ранения в нестроевую часть был направлен, вот и шоферит, но скоро, говорит, буду возвращаться к своим, как только случай будет.
Отправились Коля с Тоней к озеру, остановились на узеньком длинном мосточке, с перилами из березовых жердин. С этого мосточка воду черпают, белье полощут, а в летнюю пору — любимое место ребятишек, днями тут бултыхаются.
Они стояли, облокотившись на перильца, глядели на воду, смущаясь и привыкая друг к другу. В дальнем конце озера костерок светится. А кругом тихо, так тихо, что от тишины этой звон в ушах. Коля положил руку на плечо Тони, притиснул ее легонько к себе и чуть слышно запел:
Мой костер в тумане светит,
Искры гаснут на лету.
Ночью нас никто не встретит,
Мы простимся на мосту…
— Только мне совсем не хочется с тобой расставаться, — признался он, — так бы вот…
Тоню сладко пронзили его слова, его признание, и она, неожиданно для себя, отозвалась:
— И мне тоже. Только…
Николай не дал ей договорить, обнял крепче и поцеловал.
С Тоней случилось это впервые. Ей показалось, что не губы его она почувствовала в первый момент, а язык, и вообще… Но это не было неприятно, и она не рассердилась, не отстранилась от него, а, отдышавшись, переждала головокружение, помолчала, разглядывая тоненькие золотистые дорожки от далекого костра, вдаль, за озеро поглядела и запела песню дальше:
Кто-то мне судьбу предскажет…
Услышала свой голос и удивилась — она уж и не помнила, когда пела.
— Ты пропустила… ты пропустила, — поглаживая Тоню по плечу, печально сказал Николай. — «Ночь пройдет, и спозаранок… Зачем-то песня эта на язык попала?..» Не надо больше о разлуке. Не надо… — Он снова целовал Тоню, ласкал, гладил по волосам, грел в своих руках ее руки. Он ни о чем не просил ее, ничего не обещал, а все ласкал и, как сказку, рассказывал Тоне о том, как он долго искал ее, желал увидеть, чтоб обнять вот так и… наконец нашел! И может ее обнимать, целовать, чувствовать ее совсем-совсем близко… А теперь он больше всего на свете мечтает о том, чтоб никогда не расставаться. Никогда. Но… Есть злые духи, есть страшная война… — Николай стиснул плечи Тони, как-то мучительно посмотрел на нее и опустил голову.
А Тоня ничего более и не ждала, ни о чем не думала, только в сердце переживала огромную благодарность к этому человеку за то, что встретился, за то, что помог в бедственном ее положении, за то, что подарил этот вечер… Так, обнявшись, они ушли за село и там встретили утреннюю зарю. Словно хмельная, возвращалась Тоня в свое непривычное еще жилище, устало улыбаясь, пила с соседкой по комнате чай с куском черного хлеба, натертого чесноком и посыпанного солью, и старалась не замечать укоризненные взгляды женщины, чтобы не омрачить воспоминания. Побаливали губы, кружилась голова, тихим, чуть слышным эхом звучала в ушах песня, и радость напополам с необъяснимой еще тревогой переполняли ее всю… Потом Тоня собиралась на работу, и боль недалекой разлуки пока не разрывала ее сердце, не думалось о ней вовсе, а думалось о том, что все это было! Было на самом деле! Она — среди войны, среди горя, слез, голода, смертей — пережила удивительную ночь любви и счастья, дожила до этой желанной поры, до такого счастья, с которым ничто не может сравниться!
Женщины поосуждали Тоню, потолковали о ней и перестали. А она работала, как все, толки о себе слышала и не слышала, ждала, когда наступит вечер, ждала встречи с Колей.
— Редкий вечер он после не приезжал. И я уж поджидала его, то на улицу выйду, то в окошко поглядываю. А как увижу!..
Дни идут. Мы все ближе друг другу. Пока и не думалось вовсе, что скоро расставаться придется, может, даже навсегда. Почти месяц так жили… пока однажды, и не вечером, а среди бела дня, не приехал Коля — в чистом обмундировании, стриженый. Я как на льду обломилась — сразу все поняла. А он… кончилась, говорит, милая Тоня, моя мирная жизнь. Завтра на передовую… Уревелась я до изнеможения. Наглядеться напоследок не могу, поверить, представить нет возможности, что опять одна остаюсь… Некоторые женщины, глядя на нас, тоже плакали, иные только вздыхали — горя-то у всех хоть лопатой греби…
Поревела я, поревела, да и за дело — плачь да бурлачь, как говорится. Картошку садить пора настала, а ведь пора, как гора, спохватишься, когда скатишься — все вовремя надо.
Пришел бригадир, посидел, покурил и говорит: «Вот
