это говорю? Смотрите, как давно написана эта пьеса, но насколько актуален материал! Настолько, что у сегодняшнего зрителя очко, что называется, «жим-жим». И это гениальность автора.
Когда перед постановкой Владимир Николаевич пришел к нам, то понятно, что все знали — кто такой Войнович. Задор и молодость, про которые я уже сказал, были сразу заметны, но он, как мне показалось, не поверил, что у нас эта затея получится, ведь время такое, что впору думать: «Ну что мы — больные, что ли, сами себе могилу рыть?» Но потом, когда он увидел, что пошли репетиции, пошла история, текст, утверждение, уже было заметно: ему приятно, что дело пошло. Понятно, что у него достаточно поклонников кроме нас, но ему все равно было очень приятно. А мне было очень лестно, что я общаюсь с личностью такого уровня.
Вообще никто, надо сказать, в эту затею — постановку спектакля Войновича «Трибунал» не верил. Не потому, что мы не хотели — конечно, хотели, и Владимир Николаевич хотел, все хотели. Но просто все понимали, где мы живем, и что происходит в стране, ведь это было совсем недавно — три года назад.
…В день перед премьерой к нам заявились пожарные — начали проверять театр на соответствие «нормам». Мы сразу всё поняли, что уж тут говорить-то. Я не буду говорить, каким образом мне как руководителю театра удалось выпутаться. Но в целом, значит, опасения были не напрасны.
Мне рассказывали люди, которые сидели в зале на премьерных спектаклях «Трибунала», что они оглядывались и думали: сейчас нас всех повяжут, или через полчаса, или на выходе…
Но сама идея, повторюсь, пришла изначально в голову Мирзоеву, потому что я не был знаком с Владимиром Николаевичем. И получилось так, как бывает, когда у тебя душа болит и ты находишь пьесу, которая отражает все то, что болит. Нас же не надо было, что называется, «агитировать за советскую власть»: нам не надо было объяснять, что происходит в стране, мы же не зрители Первого канала, в этом смысле не возникало сомнений. Я даже хочу сказать, что, может быть, Мирзоев сделал бы пьесу еще жестче. Но был страх — не за себя с точки зрения «повяжут», а что не дадут, что <не позволят>. Все-таки это бюджет, это репетиции, это декорации, это костюмы, на все тратились деньги. А в маленьком частном театре любая копейка на счету, здесь это достаточно серьезно. При том, что тогда еще не было этого закона «об оскорблении власти», сегодня же за это сажают.
Вспоминаю, как я удивился, когда пришел Навальный (я с ним никогда не был знаком), вообще приходило много людей — для них наш спектакль стал такой отдушиной, люди шли услышать хоть кусочек правды, увидеть отражение реальной жизни, это было для них глотком свежего воздуха. Тут власть упустила: надо было весь зал и арестовывать вместе с Навальным. Хотя я далек от мысли, что мы одни высказывались так. Другие театры тоже высказывались, но высказывались через метафоры, через второй, третий план — можно ведь ставить пьесы каких-нибудь британских драматургов, и все равно параллели будут наблюдаться. А когда Войнович, тот тут все очень прямо: вот это — черное, а это — белое, очень конкретно. И люди, пришедшие в зал, они от этого обалдевали, потому что давно так со сцены не говорили. Например, в спектакле есть момент, когда судья приходит домой и у них с женой происходит не очень приятный разговор. На этом моменте в зале всегда смех: жена расстегивает верхнюю часть спортивного костюма, а под ним — майка с портретом Путина. Жена спрашивает: «А вот так ты меня любишь?». Муж ложится и засыпает прямо на изображении Путина. Это и смешно, и в то же время дерзко, и вызывает недоумение, потому что придраться можно к чему угодно — хотя формально здесь нет никакого оскорбления. Например, пожарные придерутся к тому, что майка легко воспламеняющаяся и ее употреблять нельзя, поэтому театр надо закрыть немедленно и надолго.
А про выпивание анекдоты понятно, что каждый может рассказывать с гордостью, что это был человек с большим юмором. Он в деяниях власти видел всегда смешное: стебался над тем, что происходило, именно стеб у него был — стеб настоящего русского интеллигента. И громадная личностная порода. Таким людям хочется подражать, на таких людей хочется быть похожим.
Виктор Есипов
Частные предвидения
Виктор Есипов. Литературовед, историк литературы, поэт. Родился 23 апреля 1939 года в Москве. Окончил Калининградский технический институт рыбной промышленности и хозяйства (1961), работал инженером в учреждениях Минэнерго СССР. С 1974 года публикует стихи в центральной печати — журналах «Юность», «Знамя», «Смена», «Литературной газете», альманахе «Поэзия», сборниках «День поэзии». В 1987 году выходит первая книга стихов «Общий вагон», в 1994 году — «Стихи разных лет». С 1989 года публикует литературоведческие статьи в журналах и научных изданиях — «Вопросы литературы», «Филологические науки», «Вестник Российской академии наук», «Московский пушкинист», «Временник Пушкинской комиссии», «Новый мир», «Знамя», «Октябрь». Специализируется на творчестве А. С. Пушкина, проблемах истории русской литературы XIX–XX веков. С 1996 года — член редакции выпускаемого ИМЛИ РАН Собрания сочинений А. С. Пушкина, ответственный редактор томов 4,5 и 6. С 2006 года — старший научный сотрудник Института мировой литературы. В 2003–2009 годах — литературный представитель Василия Аксёнова. Член Союза писателей Москвы, член Международного ПЕН-клуба. * * *
С Владимиром Войновичем я познакомился благодаря его дружбе с моим двоюродным братом Борисом Балтером, известным в шестидесятые годы писателем, автором переиздающейся и ныне лирической повести «До свидания, мальчики!». Еще до «Чонкина» я узнал и полюбил повести Войновича «Хочу быть честным» и «Два товарища», но с их автором встретился только в конце декабря 1977 года.
А произошло это так. За несколько дней до новогодних праздников я взял в конструкторском бюро, в котором работал, полагающиеся мне отгулы и уехал в деревню Вертошино вместе с Атосом, всеми обожаемым пуделем Ирины, приемной дочери Балтера. Дом пустовал, и Галя, вдова Бориса, с удовольствием дала ключи. Сама она собиралась приехать позднее, к самому празднику, чтобы встретить там Новый год. Ожидался и Войнович с семьей.
Едва познакомившись, мы сели с Володей за шахматы. Он оказался азартным игроком. В те годы весь их дружеский писательский круг, к которому я еще не принадлежал, увлекался шахматами: они постоянно «выясняли отношения» за шахматной доской. После первых партий
![К. Колесниченко - Закат [СИ, полностью]](/uploads/posts/books/67980/67980.jpg)
