британского колониализма английский язык стал главным и, предположительно, универсальным мировым языком.
Конечно, нельзя сказать, что он полностью свободен от метафизики или не затронут научными нововведениями. Очевидно, это не так и никогда таковым не было. Более того, этого не было ни в одном из когда-либо существовавших языков. Ни во времена Демокрита, чья атомистическая гипотеза в то время была не более чем лирико-метафизической мечтой. Ни в нашем настоящем, в 1957/1958 годах, с их гонкой ядерных вооружений, когда весь земной шар под знаком прямой угрозы атомного уничтожения жизни бодро двигался дальше по пути научно-технического прогресса.
Критика а-ля Фейерабенд была вовсе не забавной для оксфордской элиты – она почти разрушала школу. Постоянных друзей так не заводят. Особенно на званых ужинах тогдашнего Аристотелевского общества – по сути, важнейшей ярмарки вакансий для всей английской философской гильдии.
Сноходец.
Насколько неравномерно интуиции и идеи Фейерабенда, ни одна из которых еще не была сформулирована и по-настоящему организована, относились ко всей области аналитической философии и теории науки его академического времени, он понял несколькими годами ранее, во время первого визита в Оксфорд по приглашению старой венской подруги Элизабет Энском. Католицизм для Элизабет значил не меньше, чем ее управление наследием Витгенштейна. А ее жизнь в Оксфорде отличалась странностями даже по английским меркам.
Пребывание в доме философской пары Элизабет Энском и Питера Гича также во многих отношениях стало для Фейерабенда открытием:
Утро началось с выстрелов: в мою комнату забежали ее дети, игравшие в войну. «Персик», как звала Элизабет своего мужа, в растерянности бродил кругами, пока у него не начался приступ гнева – они случались с ним ежедневно. <…> Варенье, монеты и страницы рукописей можно было обнаружить в самых неожиданных местах, – и посреди всего этого находилась Элизабет – вся в своих мыслях и курившая, как паровоз. Посетители заглядывали к ней, осматривались и снова уходили. Я объяснил свои взгляды на научные изменения Гичу, Л. Л. Харту и фон Вригту. Большие открытия [в науке], говорил я, не похожи на открытие Америки, где уже была известна общая природа открываемого объекта. Скорее они похожи на то, как если бы кто-то осознал, что всё это время он грезил. <…> Харт и фон Вригт думали иначе. Так же посчитал и Поппер, когда я повторил свой рассказ на его семинаре [189].
Научные, даже философские изменения как своего рода управляемый сон, в котором открываются не просто новые континенты, но и радикально новые миры и мировые отношения? И прогресс как нечто, скорее разрывающее непрерывности, чем их продолжающее? Который расширяет и даже революционно раздвигает существующие в настоящее время рамки смысла и бессмыслицы?
Какую теорию, какой метод можно использовать для лечения или картографии подобных сновидений? Как можно эффективно отличать от чистой бессмыслицы что-либо, кроме обычных смысловых предложений? О чем разглагольствовал Фейерабенд? Как бы терпеливо ни слушали его пришедшие оксфордские аналитики, им не удалось постичь заветные тезисы Фейерабенда. И вообще: разве разъяснительное толкование сновидений не прерогатива другого венского аналитика по имени Фрейд, от которого нужно было защищать и разграничивать собственные философские подходы?
Разветвляющиеся пути.
Сам Фейерабенд не мог сказать наверняка. Такое бодрствование ему и не снилось. Лишь одно подозрение утвердилось в его сознании на пути английской академической философии: всё аналитическое начинание потеряно. Вместо того чтобы пройти несколько шагов до настоящего выхода на простор, они блуждали по разветвленному лабиринту обыденной речи и запутывались в ее живых разросшихся изгородях. Вместо того чтобы разрабатывать реальный план, они обычно ходили по кругу. И топтались на месте – если не обладали уникальной словесной гибкостью Остина, – приминая редеющий газон английского лингвистического сада.
Фейерабенд был не единственным в конце 1950-х годов, кто в свете самоуверенного лингвистического аналитического пробуждения всё сильнее ощущал застой и обнищание теории. Эти сомнения, словно серая дымка, проникали и внутрь самих оксфордских кружков, а оттуда – и на философские семинары всего англоязычного мира.
Когда премьер-министр Гарольд Макмиллан смог с гордостью объявить членам своей Консервативной партии в эйфорической речи на партийной конференции в Бедфорде в 1957 году, что большинству британцев никогда не было лучше, чем при его кейнсианской экономической политике, глубоко консервативная по структуре партия Ordinary Language Boys из Оксфорда уже явно прошла свой пик. Оглядываясь в зеркало: чего именно удалось достичь за предыдущие десять лет? Какие выдающиеся работы написаны? Какая важная философская проблема решена? Какое новаторское понимание или открытие, будь то в этой области или за ее пределами, было сделано? Сложно определить.
Не упоминайте о парадоксе.
Нарастающее ощущение застоя отчетливо проявилось в проблеме, которая, подобно жалу, вонзилась в плоть движения, – так называемый парадокс анализа [190]. Пол Фейерабенд посвятил этой проблеме свою «важную статью» во время пребывания в Бристоле. Она носила вполне прозаическое название «Аналитическая философия и парадокс анализа» [191]. Менее чем на пяти страницах Фейерабенд, находясь в процессе поиска работ, категорически отрицает, что преобладающие формы аналитической философии имеют статус научного или хотя бы рационального интеллектуального предприятия своего рода. В оригинале:
Так называемая аналитическая философия, значительное направление в современной философии, ставит перед собой задачу раскрытия смысла языковых выражений. <…> Многие аналитические философы полагают, что возможен анализ смысла, не меняющий правил исследуемого языка, «оставляющий всё как есть». В следующих замечаниях я попытаюсь показать, что в этом последнем смысле аналитическая философия сталкивается с трудностями, которые ставят под вопрос само ее существование как рационального предприятия [192].
Фейерабенд делает явными три руководящих (и в данной форме неоспоримых) основных положения лингвистического аналитического подхода. Затем он утверждает их взаимоисключаемость:
Предположим, что философ убежден в истинности трех следующих утверждений:
(а) Философия научна, т. е. она занимается конкретной предметной областью, конкретными объектами;
(б) В философии возможен прогресс, т. е. философы могут достичь более глубокого и точного понимания базовой предметной области;
(в) Философия аналитична, т. е. она устанавливает значение языковых выражений, не изменяя этого значения (не меняя способа употребления слов) [193].
Поскольку признаком научного прогресса считается исследование определенной области предметов (здесь: лингвистических значений) тем способом, который приводит к фактическому приобретению знаний в этой области, аналитическая философия, согласно ее собственным руководящим идеалам, не может претендовать на прогресс в этом смысле. Ведь вместо открытия новых языковых значений она – и это ее заявленная цель – лишь с новой ясностью фиксирует значения обыденного языка, которые уже существуют и понятны компетентным носителям. Таким образом, как научное предприятие она стагнирует.
Возможно, проведенный анализ может помочь отдельным ораторам пережить один или два момента
