озарения («Правда, я раньше этого не видел») – но только при условии, что, проводя исследования, мы, по словам Фейерабенда,
…уже знаем язык, который собираемся исследовать. <…> «Аналитические философы», о которых мы здесь говорим, хотят основать именно такую философию. Но они предполагают, что такая философия может быть научной, что она может привести к результатам, достойным обсуждения, что ей не нужно постоянно топтаться на месте. Наше обсуждение парадокса анализа показывает, что, по-видимому, это не так: философы этой школы должны либо отказаться от идеи чистого анализа, либо признать, что они передают знание лишь в том смысле, в котором (знающий) учитель передает знание (невежественному) ученику. Но эта последняя уступка обрекла бы аналитическую философию на полную бесполезность, ибо здесь учитель и ученик – одно и то же лицо. Что, по-видимому, показывает, что аналитической философии в вышеупомянутом смысле этого слова быть не может [194].
Драматично.
Ну, по крайней мере, это была философская проблема. И ее решения нигде не видно. «Аналитическое философствование» должно было либо признать, что оно не является научным предприятием (непросто, ведь именно в этом и заключалась отличительная черта направления!), либо открыто заявить о своем желании изменить правила и формы господствующей речи в своих собственных критических целях (что противоречило идеалу чистого анализа!). Но прежде всего оно должно было серьезно задуматься: в чем на самом деле может заключаться его предполагаемая польза для себя – или для кого-либо еще. Ну, кроме целенаправленного самоуничтожения путем успешной терапии самопорожденных заблуждений – и вытекающей из него угрозы всеобъемлющей общекультурной нерелевантности почти для любой другой области человеческой деятельности.
Если Фейерабенд и достиг какого-то когнитивного прогресса со времен своего пребывания в Вене – он оказался в том, что весной 1958 года он развеял иллюзию превосходства аналитического прорыва. Ни одна из развилок на знакомой местности не казалась ему целесообразной. Каждая вела в свой тупик. Он не хотел продолжать следовать ни по одной из них.
Весь проект аналитико-терапевтического философствования всё больше открывался Фейерабенду как своего рода успокоительное средство для ума, которое в лучшем случае позволяло блуждать без сновидений по проторенным тропам. Подобно лекарствам, сопровождавшим его повседневную жизнь, оно в итоге ничего не решало, а с каждым новым введением лишь возвращало его к той потерянности и эгоцентричной пустоте, которую было призвано развеять.
Хотя бы к настоящему времени он вышел за пределы стадии добровольного самоуспокоения:
Мало-помалу, но чрезвычайно медленно мои занятия, интересы и то, что я написал, стали гармонично соединяться. Я словно бы становился персонажем с определенным характером, настроением, взглядом на мир и относительно устойчивыми целями. Я уже не мог стать певцом, хотя давно мечтал о такой карьере. Ровно так же обстояли дела и с написанием пьес – по моему разумению, второе лучшее занятие в мире. Но оставалась возможность аранжировать идеи, подобно краскам и геометрическим фигурам, и в то же время сохраняя их драматический потенциал [195].
Разве, вместо того чтобы, подобно праздному английскому дворянину, постоянно наносить на карту свои собственные земли и колонии во имя логической географии, не были возможны куда более выразительные способы философского использования языка? В частности, такие, которые не подкрепляли бы незыблемость уже установленных предписанных методов и условностей, а открывали бы воображению иные способы говорить, действовать и представлять? Ведь это дало бы аналитическому философскому театру и связанной с ним научной теории то, чего когда-то требовал и что воплотил в насыщенных театральных формах своего времени Бертольт Брехт. Позже Фейерабенд напишет об этом так:
Бертольт Брехт блестяще понял и описал парализующий эффект привычного и интуитивную тягу к социальной реконструкции и развитию знания. <…> «Нам нужен, – продолжал Брехт, – театр, который не только допускает те ощущения, прозрения и импульсы, которые есть в поле человеческих отношений; нам нужен театр, который использует и порождает мысли и чувства, играющие роль в преобразовании самого поля». Точно то же самое необходимо в области эпистемологии. Нам нужен метод, который не сковывает воображение ученого – во имя «универсальных принципов», «откровения» или «опыта», – а позволяет ему использовать альтернативы общепринятой точке зрения. Нам нужен метод, который также позволил бы занять критическую позицию по отношению к каждому элементу этой точки зрения, будь то закон или так называемый эмпирический факт. Боюсь, что очень немногие ученые когда-либо осознавали необходимость такого метода и что большинство из них можно сравнить с завороженной публикой одного из известных произведений «классического» репертуара[196].
Разве такое революционное отчуждение не было еще одной, возможно, традиционной функцией философии – по отношению к обществу, науке, к самой себе?
Страна мечты.
Казалось, нет места менее подходящего для постановки этих вопросов, не говоря уже о театральной реализации этого проекта, чем сцена английской философии 50-х годов. Поздней весной 1958 года, когда английское радио снова и снова крутило песню Клиффа Ричарда «Move It» («C’mon pretty baby let’s a move it and a-groove it; Well shake oh baby, shake oh honey, please don’t lose it»)[197], Фейерабенд получает сообщение из-за океана:
В 1958 году, через три года после того, как я начал работать в Бристоле, мне поступило предложение провести один учебный год в Калифорнийском университете в Беркли. Это предложение пришло очень вовремя. От меня ушла Мэри, и меня почти ничто не держало в Бристоле. Я принял предложение. <…> Я прибыл в Беркли в сентябре 1958 года. Эрни Адамс, мой будущий сослуживец, встретил меня в аэропорту. Мы поехали к нему, вместе поужинали, и я остался переночевать. Мы поспорили о беккетовском «В ожидании Годо» – Эрни превозносил пьесу до небес, а я разругал. На следующий день я снял вонючую комнатенку в клоповнике на Телеграф-авеню [198].
Прибытие в новый мир.
С. С.
Гарвард – подсознательно. «Лучше иметь хорошее чувство направления, чем описывать, как часто я теряюсь <…> лишь сужающиеся кольца неудовлетворенности + зависимость друг от друга» [199]. Записи в дневнике Сьюзен Сонтаг от лета 1958 года дают представление о решимости, с которой она села на рейс из Нью-Йорка в Сан-Франциско 1 сентября. Там ее ждали шестилетний сын Дэвид и муж Филип Рифф, назначенный осенью профессором социологии в Калифорнийском университете в Беркли. Она не видела их ровно год.
Сонтаг тоже только что покинула Оксфорд (по крайней мере, такова была официальная версия). Однако, прежде всего, став двадцатипятилетней докторанткой философии, она достигла новой, освобождающей степени интеллектуальной ясности: в отношении себя, своего брака и желанного выхода к самостоятельной мысли и писательской деятельности. В своих дневниковых записях она неоднократно подбадривала себя сделать шаг в новую жизнь:
