разложением… Наша задача — единение вокруг знамени, а знамя у нас может быть одно: монарх! И вокруг него, как и в древности, должна сплотиться великая, мудрая Русь!
Столыпин, выкинув руку, показал на окно, в котором виднелись головы его девочек в шляпах и лентах.
— Земля! — весело сказал премьер. — Земля, обработанная богатым русским фермером, окажет нам услугу. Она обогатит нас и примирит смуты. Но пока земля бедная, мы должны примирить отечество не плугом, а мечом… Выбросьте перчатки, князь! Ни о чем не думайте… Только — верьте! Голая рука сжимает меч…
Из дальней комнаты доносились звоны тарелок, перестуки ножей, смех Ольги Борисовны, потом прошли с улицы дочери Столыпина, торопливо сделав книксен перед Мышецким. Петр Аркадьевич отряхнул синие матросские штанишки своему сыну.
— Ступайте, дети, — сказал, — мы сейчас явимся тоже к столу.
Дети ушли. Выла где-то внизу, в приемной баба. Явился генерал Замятнин со списком:
— Сорок три человека отобраны, ваше высокопревосходительство. Справитесь ли до четырех часов?
Столыпин машинально глянул в список просителей:
— Справлюсь. Нет такого дела, с которым бы я не справился. Что же, приму всех… хотя бы ночью!
Сергей Яковлевич просил уволить его от обеда за семейным столом, ссылаясь на строгую диету.
— Очень жаль, но вы не уходите, князь, — настоял Столыпин. — Я должен буду еще говорить с вами, и приму вас первым! Буду рад служить вместе и обновлять русского мужика… А чтобы сразу все разложить по полочкам, я сообщаю вам свое кредо: для меня патриотизм — то же, что монархизм. Из него выхожу, на нем стою, и не сойти мне с этой позиции К черту все великие события! Да здравствует могучая, обильная, сытая и великая Русь! И только так…
Сунув большой палец за отворот сюртука, Столыпин — желтый и согнутый — проследовал за детьми в столовую.
Из числа знакомых среди просителей Сергей Яковлевич отыскал только церемониймейстера Воронина, с которым и раскланялся, радостно встревоженный.
— Счастливчик князь, — сказал Воронин, — вы уже наверху, говорят, побывали? А мы вот, старики, внизу топчемся…
Было неприятно, что его заподозрили в «искательстве». И он замкнулся в себе и своих мыслях.
А церемониймейстер разговаривал с ротмистром Федоровым.
— Не совсем так, молодой человек, — говорил он. — Знак беспорочной службы носится справа, вот здесь. А если вы имеете Владимира, то поверх муара… Князь, разве вам скушно?
Мышецкий с трудом подавил нечаянный зевок.
— Я с удовольствием слушаю вас, Александр Александрович.
— То-то же! Ваш Александр Александрович все тонкости знает.
— А ежели Владимир с бантом? — вожделенно спросил Федоров.
— О-о, тогда особая статья! — сразу воодушевился Воронин. — Тогда вы, молодой человек, берете этого Владимира…
Из швейцарской, над головами людей, пролетел вопль отчаяния:
— Держите же его — у него борода чужая!
Мышецкий видел, как вошли трое: два молодых офицера и статский.
У одного из них отлипла бутафорская борода. Ротмистр Федоров уже героически ринулся вперед, чтобы перехватить…
Все трое подняли над своими головами портфели.
— Свобода, — сказал один.
— Анархия, — сказал второй.
— И все! — заключил третий. Портфели упали…
…Было темно, словно наступила ночь. Никто не кричал.
Сергей Яковлевич долго смотрел на Воронина. Церемониймейстер в роскошном золотом мундире стоял в оседающей пыли взрыва как ни в чем не бывало. Стоял неподвижно, словно истукан.
Только не было у него… головы. Покачнулся. Рухнул.
Торчали из потолка балки, сыпалась из столовой Столыпина разбитая посуда: тарелки, супники, ножи и вилки. В волосах князя Мышецкого запуталась длинная вермишель. Спотыкаясь о мертвецов и кашляя от удушья, он выбрался на крыльцо.
Но крыльца тоже не было — князь спрыгнул прямо на травку.
— Без головы! — закричал Мышецкий, глупо смеясь… Три портфеля — три бомбы: этого хватило на просителей и на самих убийц. Не хватило только на Столыпина: из проема второго этажа торчала его острая цыганская борода.
— Врачей! — выхрипывал премьер с высоты дома, словно с рушащейся башни. — Зовите же полицию… Наташу убило, Сережа мой умирает… Дети мои… люди!
Сергей Яковлевич дошел до дерева и обнял его, обессиленный.
Волоча по траве обрывки сбруи, к нему подхромала раненая лошадь. С крупа ее свисали клочья обгорелой шкуры. Животное шумно вздохнуло, доверчиво кладя умную голову на плечо человека.
Теплое дыхание лошади упало прямо ему в лицо. И только теперь Мышецкий пришел в себя. Только сейчас все понял — понял, и увидел в окне черную бороду Столыпина, услышал крики умирающих в доме премьера людей.
Лошадь плакала… Текли крупные, чистые слезы.
Тогда заплакал и он, подняв лицо к небу:
— Господи, ныне отпущаеши раба своего… Доколе же?
Был обычный день — день 12 августа 1906 года.
Все так же величаво струила свои воды Нева, по серой ряби реки плыли белые пароходы, откуда-то издалека, из пышных кущей парковых Островов, долетала тихая музыка вальса…
До краха Великой Российской Империи оставалось всего одиннадцать лет.
Впрочем, одиннадцать лет — срок немалый.
И можно свершить очень многое за это время — дурного или хорошего…
Из обломков взорванного дома Столыпин пристально глядел на Мышецкого. Петра Аркадьевича очень опасно иметь своим врагом, но зато выгодно быть его другом.
Итак, еще ничего не решено.
