Николаевна была так искренна и открыта, что Сергей тоже, может быть впервые, стал рассказывать о своей жизни очень откровенно и непосредственно.
Они вспомнили и Идалию Полетику, мрачную скандальную фигуру того времени. Наталья Николаевна призналась, что познакомившись с Ланским, оба они пришли к выводу: их страсти, житейские бури позади, но есть дети, которых Наталье Николаевне предстоит растить и воспитывать. Кто бы ни помогал, сколько бы ни поддерживал царь, даже материально ей было бы одной невозможно вырастить детей. И на предложение Ланского она ответила согласием. Ей показалось, что именно этот человек может быть хорошим отцом для ее детей.
– И я сказала Петру Петровичу: «Ко мне у тебя чувство, которое соответствует нашим летам; сохраняя оттенок любви, оно, однако, не является страстью, и именно поэтому это чувство более прочно, и мы закончим наши дни так, что эта связь не ослабнет».
Петр Петрович был генерал, а сейчас шла война. Не прошло и месяца после этой беседы в Летнем саду, как Ланского вызвал главнокомандующий: «Надо ехать, набирать новое ополчение». Велено было ехать в Вятскую губернию, но был декабрь месяц 54-го года, и Сергей Григорьевич впервые в жизни так сильно взволновался, когда Наталья Николаевна при следующей встрече сказала, что поедет вместе с мужем.
– Как? В декабре, в такие холода, не на юг, а на север! В глушь, в эти холодные уральские места. Ведь это опасно для вашего здоровья.
Была еще одна встреча. Он опять стал уговаривать не ездить, уверял, что это опасно, но Наталья Николаевна стояла на своем.
– Дорогой Сергей Григорьевич, поймите меня. Я один раз не поехала с Пушкиным, и это тоже было зимой, и чем это кончилось? Я не могу потерять второго мужа. Простите меня, но до Рождества мы должны уже прибыть в Вятку.
Вот когда сны стали являться Сергею Григорьевичу не раз в год или в полгода, а чуть не каждую ночь.
Он подумал, что ведь там, в Вятке, бывает их управляющий, строгановский человек. От Перми не короткий путь, но пусть съездит. Может быть, поможет чем Ланским. Он тут же написал письмо в Пермь этому управляющему по фамилии Щедрин.
Когда Ланские уехали, Сергей Григорьевич подумал: «Надо Михаила Евграфовича вызвать к себе. Пусть сперва побывает в Вятке, все узнает про Ланских, а вернувшись, перескажет мне. Может, это грех?» Мелькнула эта мысль, но Сергей ее тут же отогнал…
Тогда, в Летнем саду, Сергей Григорьевич спросил Наталью Николаевну, как обстоят дела в их усадьбе, а она ответила, что, к стыду своему, ни разу не была в Михайловском. Он пообещал Наталье Николаевне съездить туда, проведать и потом рассказать. Поездка туда стала печальным открытием – дом оказался полностью разграблен, без стекол на окнах, ни мебели, ни книг, ни картин, ничего. Неожиданно он вдруг увидел в углу сову, которая сидела на полочке с буквами. Название частично стерлось, видно было только окончание – АУСТ. Сова посмотрела на него круглыми глазами, и Сергею Григорьевичу стало так жутко, что граф решил не рассказывать Наталье Николаевне о своем посещении. Не стоит ей знать, какое запустение царит в этом месте.
Граф перевел взгляд теперь уже ослабевших глаз к шкафу за шахматным столиком: «Кто это? В пышном парике из XVIII века, в белых бантах вокруг головы, неужто Загряжская? В семье ходили слухи, или легенды, что именно в ее семье появился на свет отец. Мало того, она в родстве с Гончаровым. Значит? Значит, Наталья Николаевна в родстве с моим отцом, но и со мной в какой-то мере…»
Эта мысль, внезапная, неожиданная, заставила графа Сергея то ли вспыхнуть от радости, то ли призадуматься, – чувство его к этой загадочной красавице грешно? Никогда такого с ним не было. Он человек рационального ума, твердых взглядов.
Она рассказывала, когда Пушкина увозили в Михайловское, была темная ночь, жандармы, Тургенев и слуга, который всю дорогу обнимал гроб со своим любимцем. Она видела, как они отъезжали с Мойки, и она представляла их дорогу. Граф нашел стихотворение «Бесы», начал читать: «Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий…» Ему ясно представлялся этот катафалк, который без остановок несется под черным небом. «Страшно, страшно поневоле средь неведомых равнин!.. Вьюга злится, вьюга плачет; кони чуткие храпят; вот уж он далече скачет; лишь глаза во мгле горят». Графу вспомнился сон, который он постоянно видит, – и по пробуждении ему мерещится ее лицо – бледное, с темными глазами, глядящее на него. И что-то родное он чувствует – что это, страсть или просто родство? Лицо его светлеет, и он даже улыбается. Когда дворецкий приоткрывает дверь, то он добродушно и даже приветливо отвечает: «Добрый день, Алексей».
Сергей предвкушал впереди радость от встречи с Натальей Николаевной. Они обязательно еще встретятся – или в доме у Ланских, или во дворце на Мойке, или в Летнем саду. Но все чаще и чаще он задумывался о своих чувствах, что было для него совсем необычно. «Я послал человека следить. Это стыдно. Неужели меня на это толкнула любовь к этой женщине? Или что это было? Я был всегда человеком разумным и должен остаться им до конца. Нет, это не может быть любовь». И окончательно утвердившись в том, что чувства его к Наталье Николаевне будут неправильными, что он должен оставаться человеком принципов, он решает отказаться от своих чувств и по возможности видеться с ней как можно реже и, если возможно, совсем прекратить общение.
Таков был рациональный ум Сергея Григорьевича. Однако он стал все больше и чаще читать стихи Пушкина. «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны…»
После поездки в Вятку Наталья Николаевна была больна: когда вернулась, состояние здоровья ее не улучшалось. Когда у ее старшего сына родился ребенок, она поехала в Москву, несмотря на плохое самочувствие и на холода, которые все продолжались и продолжались. Чтобы быть на крещении младенца. Состояние ее не улучшалось, и это продолжалось. Там она окончательно простудилась и уже не вставала. Ей исполнилось уже пятьдесят лет, а ровно через год она скончалась (1863 год). Горю, отчаянию Сергея Григорьевича не было предела. А дела должны двигаться.
Ему приносили картины художника Малинелли для коллекции, а он их отвергал. После смерти Натальи Николаевны он вдруг увидел их другими глазами, как будто обрел новое зрение – какие живые лица: на одном печаль и отчаяние, на другом лучезарная улыбка. Он сразу выбрал три картины и заплатил большие деньги.
