Уж больно как-то было все там – как бы это сказать? Одно из писем читателей к писателю начиналось буквально так: “Шел бой. Наша разведрота…” Ну разве ж так бывает? Что же, я писем не видел? Подозрения, отвердевая раз от разу, перешли в прочную уверенность.
Так я и пребывал долгое время в этой цинической убежденности, пока не узнал, что писатели и в самом деле получают письма, а иногда и пренеприятнейшие. В юности я был дружен с одним писательским сыном, и он показал мне, взяв с меня страшную клятву о неразглашении, одно из писем к его прославленному отцу. Клятву я сдержу, но лишь наполовину: имя адресата я не скажу (это имя знают все), а начало письма все же процитирую, процитирую по памяти – не запомнить это нельзя. Письмо было от дамы, начиналось оно так: “Дорогой Николай Григорьевич… (имя, повторяю, вымышленное)… Дорогой Николай Григорьевич. Предвижу, как странно вздрогнете Вы, увидев мою маленькую писульку”. Дальше следовала собственно писулька. Суть писульки заключалась в том, что “Ваши книги всегда были для меня нравственным ориентиром, путеводной звездой в поисках жизненного пути…”. Или еще что-то в таком роде.
Мне стало стыдно. Мне стало стыдно за мою самонадеянность, за мое недоверие к тому, что жизнь, как выяснилось это в очередной раз, гораздо сложнее, богаче и многообразней моих представлений о ней.
Петя
Бог знает, почему он вдруг как живой возник в моей памяти во весь тот рост, что у него имелся. Красный мятый колпак, красные же шаровары, свернутый набок, а изначально победоносный нос. Первозданных, фабричных глаз его я, кажется, так и не видел. Когда мы познакомились, он смотрел на меня равно выразительными, но абсолютно разными глазами. Один из них был костяной пуговкой от маминого бюстгальтера, второй – был тоже пуговкой, но уже от папиных кальсон, да и покрупнее. Так два родительских тепла слились в нем, как и во мне. Он был мне братом, он был красавец, его звали Петя.
Я таскал его в авоське, как бездушную вещь. Я лупил его бамбуковой лыжной палкой за собственные провинности. Я сажал его за стол и изуверски заставлял пить ненавистный рыбий жир. Я заставлял его учить таблицу умножения, которую сам не выучил до сих пор. Я его любил.
Он утонул в реке Волге, по водам которой мы с мамой плыли на теплоходе “Станюкович” в город Горький в гости к дяде Вове, полковнику танковых войск. Петя утонул, потому что мои руки не сумели удержать его над бездной. Что я буду рассказывать о глубине своего отчаяния – кто же этого не знает?
До сих пор не решено, как лучше – когда у ребенка много игрушек или когда мало. В смысле, как лучше развивается его воображение. Кто ж его знает. Мне кажется: смотря чье воображение. И я не знаю, имело ли отношение к развитию моего воображения вырезание человечков из печенья “Привет” или рисование рожиц на скорлупе выпитого яйца.
Не то чтобы у меня не было игрушек. Чего-то особенно вожделенного, – этого, конечно же, не было. Не было у меня и, что главное, уже никогда не будет: деревянного коня, крейсера “Аврора” с трубами, пушками и мачтами, железной дороги, лакированного пугача…
О, эти заветные наганы-пугачи, лежавшие на самом дне крашенного синей масляной краской сундука. Сундук, в свою очередь, располагался под ватной задницей дяди Сережи, старьевщика. Старьевщик дядя Сережа въезжал на лошади во двор, спрыгивал с телеги, отворял свой заветный сундук… Нет, лучше не вспоминать. Того неподъемного вороха тряпья, что я копил чуть не полгода, едва хватало на какой-то жалкий мячик на резиночке. На пугач с пробками надо было копить, кажется, всю жизнь. А она ведь так коротка. Да и о водяном пистолете лучше бы не вспоминать, хотя он как раз у меня был, подаренный родителями, хоть он-то как раз у меня был, по крайней мере помнится, плохо было пуляться, как все люди, водой? Ну зачем эти чернила? И кому, скажите, было нужно, чтобы именно в этот момент из-за угла возник бежевый плащ Елены Илларионовны? Нет, не могу. Память, молчи!
Было у меня и еще кое-что. Полевой бинокль без стекол, противогаз, шесть штук военных пуговиц, пластмассовая дудка, гармошка, визжавшая на манер пьяной бляди Райки Гусевой из соседнего подъезда. Был синий жестяной самосвал без одного колеса. (Куда оно делось – ума не приложу. Вы не видели, кстати?) Нет, кое-что все-таки было. Жаловаться – грех.
Но Петя, Петя… Первая из бесконечной череды потерь. Где ты теперь? Не весь же ты умер? Покоится ведь где-то на керосиновом дне твоя ватная душа, слабо поблескивая двумя фамильными сокровищами. Вспоминай и ты обо мне.
Сезонное явление
Родина начинается не знаю с чего. Вполне возможно, что она начинается с заляпанной чернилами картинки в моем букваре. Но нет, все же не с картинки, скорее с дачи – с дырявого гамака, волейбола, ворованной клубники, варенья, воскресных гостей, щавелевого супа, поноса, сырых дров, протекающей крыши, шаровой молнии, хозяйской Тани с ее говорящей куклой Варей, козы Наташи, ящерицы, чей хвост навечно остался в моей руке. С поваленного забора и провалившегося крыльца, с фотоаппарата “Смена” и керосинной лавки, с рваного, наполненного дождевой водой красно-синего резинового мяча, с крапивы и шиповника, с обгорелых плеч и дождливой тоски.
Если Родина начинается с дачи, то дача – с зеленого грузовика. Борта опускались, шофер Николай Георгиевич выразительно поглядывал на часы, папа нервничал: “Я же просил, чтобы к десяти часам все было готово”, – мама отвечала: “Ну ведь и так же все готово”, – папа говорил: “Оно и видно”, – мама вздыхала, я, как умел, преодолевал дрожь восторга и безуспешно старался не мешать грузить диваны и ящики. Холодильник? Нет, их тогда еще не было. Телевизор? Не надо смешить. Диваны и ящики. Банки и кастрюли. Одеяла и подушки. Коробка с лекарствами, кошка, я. Грузовик трогается. Восторг нарастает. Мы едем, едем, едем. Ура.
Почему беллетристы, драматурги и киношники так любят дачу, понятно. Дача – это детство. Многие поколения горожан учились ориентироваться в пространстве, блуждая среди исполинских георгинов и накрывавших их с головой лопухов. Дачный чердак – это модель нашего подсознания. Там тоже все свалено в непредсказуемую кучу. Ищешь, допустим, коробку гвоздей, а находишь лысую одноногую куклу, и находка эта отзывается таким внезапным жаром, что какие там гвозди.
Дача бедная, но близкая родственница усадьбы. Под стук топоров, вырубивших Вишневый сад, кончилась усадебная эра, и начался Великий Дачный сезон. Но и он подходит к концу. Вновь стучат топоры. Теперь они вырубают
