старые, с застекленными верандами дачи, на месте которых вырастают страхолюдные агрессивные мутанты. В рекламных буклетах их именуют “коттеджами”. Это другая цивилизация, это другой сезон. Говорить о нем пока что нечего. Говорить о нем как об объекте ностальгии и художественной рефлексии станет возможным лишь тогда, когда по этим стриженным ежиком газонам научится ходить хотя бы третье поколение “коттеджников”. Вот тогда и поговорим.
История одной бороды
Это сейчас борода ровно ничего собой не означает. Борода и борода. Кто-то бреется, кто-то нет – всего и делов-то. А ведь борода была когда-то весьма значимым культурным кодом, никак не меньше.
Лишь в конце восьмидесятых появились почвеннические коннотации бородатости. А в шестидесятые годы она была знаком вольнолюбия, западничества, модернизма. Конечно же, Хемингуэй. Но и Фидель Кастро, который поначалу воспринимался публикой с воодушевлением, как вполне романтическая фигура, как альтернатива нашим скучным вождям в галстуках и шляпах. А позже была все-таки революция. Модные и прогрессивные профессии ассоциировались с бородатостью – физики, геологи. Классический образ художника, мученика кисти и резца, тоже был малопредставим без бороды. Ретрограды всех мастей испытывали по отношению к бородачам какую-то классовую неприязнь. Начальник тогдашнего радио и телевидения товарищ Лапин не пускал бородатых людей в эфир. Мужчины с бородами, как и женщины в брюках, были практически вне закона. Со временем к бородатым как-то привыкли, и врагами стали волосатые. Я в 70–80-е годы был и тем и другим. Документы на улице у меня проверяли в среднем по три раза в день. Но я забегаю вперед, ибо каждая борода имеет свою историю, и моя – не исключение.
В ранней юности я страстно мечтал о бороде, но она плохо росла. Вот я и брился. Когда же я начал бриться? Кажется, уже после окончания школы. Во всяком случае, это было ровно тогда, когда папе подарили на день рождения электробритву с плавающими ножами, а мне он передал свой старый “Харьков”. Ох, это был тот еще “Харьков”. Он кусался, как собака, и щипался, как разгневанный гусь. Но это все ерунда, потому что однажды я побрился в парикмахерской.
Было это вот как. Весенним днем 73-го года я вспомнил, что вечером приглашен на день рождения к барышне, которую… Не важно. В общем, к ней мне не хотелось являться небритым. И я пошел в парикмахерскую. Вошел, сел в кресло, жду. Из-за перегородки появляется девочка лет шестнадцати, не больше. Спрашивает: “Как стричь?” – “Никак, – говорю, – не стричь. Мне бы побриться”. Смотрю, девочка заметно бледнеет. Я начинаю что-то понимать, мне бы бежать оттуда без оглядки, а я сижу в кресле как загипнотизированный. “Ну что же, давай, брей”, – слышу я властный женский голос из-за той же перегородки. И появляется, что-то дожевывая, пожилая мастерица. “Давай, тебя же учили”.
Ужас. Я попал к практикантке, для которой бритье было явно не самым сильным местом. “А может, вы побреете”, – безвольно мямлю я, обращаясь к наставнице. “Ничего, пусть бреет. Давай, Марина”. Марина обреченно кивает и начинает взбивать мыло в стаканчике. Долго, мучительно долго взбивает она пену, явно тянет время. Да и мне уже хочется, чтобы она взбивала эту пену всегда. “Хватит, достаточно”, – безжалостно говорит наставница. Потом несчастная Марина бесконечно долго мылит мою уже готовую ко всему физиономию. (“Хватит, достаточно”.) Марина дрожащей рукой берет опасную (то есть в самом прямом значении этого слова) бритву и подносит к моему подбородку. (“Ну, давай, смелее”.) Я зажмуриваю глаза, и меня немедленно режут. Кровь, йод, присыпка. “Ну кто же так делает? Дай-ка бритву. Вот так, понятно? Ну, давай”. Марина дает. Кровь, йод, присыпка. “Бестолочь! Смотри, как надо. Дай-ка сюда. Поняла? Теперь давай сама”. Кровь, йод, присыпка, пластырь.
В общем, каким-то чудом я все же остался в живых, но, в каком виде я явился в гости, можно не описывать. В хорошем виде.
Несколько ближайших дней бриться я не мог. А в какой-то из дней понял, что то, что выросло за это время, является не слишком роскошной, но все же бородой. С тех пор я не брился никогда и никакими бритвами – ни опасной, ни безопасной, ни электрической, ни какой другой. Зато незадачливую, чуть не зарезавшую меня Марину я не забыл. Интересно, помнит ли меня она? Думаю, вряд ли.
Кофейная кантата
“Кофейная кантата” Иоганна Себастьяна Баха была написана на “шуточные” стихи. Бесхитростная интрига заключалась в том, что юная барышня умоляет своего сурового Vater’а отпустить ее ну буквально на часок в компанию веселых и учтивых молодых людей, намеренных предаться супермодному и неслыханно по тем временам экстравагантному занятию: выпить по чашечке кофе. Надо же чего захотела – кофейку попить. Да еще и в обществе мужчин. Вот ведь нравы-то…
Ох, как же мы попили кофейку! Как семиотически насыщенно сопровождал наши умные и глупые разговоры дух “арабики” из кухни, как значительно и значимо жужжала электрокофемолка.
“Прогрессивный” и “элитарный” “черный кофе” был нашим ответом “реакционному”, советскому, пионерлагерному “кофе на сгущ. мол.”, непрерывным мутным потоком струящемуся из железного бака в граненый стакан, который, в свою очередь, служил амбивалентным символом как советского плебейского убожества, так и эстетского демократизма, богемной забубенности, предписывавшей, впрочем, указанному символу весьма отличное от кофе с молоком вещественное наполнение.
В ряду прочих тестов на социально-культурную принадлежность, таких, например, как ношение-неношение галстука или смотрение-несмотрение телевизора, вполне почетное место занимал грамматический род в употреблении слова “кофе” (помните: “адын кофе и адын булка”?), а также – в том же слове – мягкое или твердое “Ф”. “КОФЭ” сигналил почти столь же интенсивно, как фрикативное “Г” в партийно-правительственной речевой практике…
“Правильный” гость появлялся на пороге, имея в руках оплетенную розоватой пластмассой кислятину типа “Гъмза” и кулек молотого кофе. Сто грамм – сорок с чем-то копеек. А уж если еще и граммов двести рокфора… Ну уж ладно – и без того ведь уже праздник, – будем скромнее.
“Джезвочки”, они же “турочки”, покупались в магазине “Армения” и дарились на дни рождения. Электрические кофемолки из “Лейпцига” дарили лишь на круглые даты и в складчину: вещь все-таки дорогая, рублей двадцать.
Потом кофе исчез и его стали доставать. Потом он сильно подорожал и временно появился. На второй день кофейного вздорожания я услышал такой анекдот: “Прихожу я, значит, вчера к Сереге, а у него дверь заперта и свет не горит. Звоню ему из автомата – не отвечает. Может быть, ушел куда-нибудь. А может, кофе пьет”. Потом кофе снова пропал, на этот раз уже навсегда, то есть вплоть до самого Гайдара. А там уже и другая история.
Еще пили кофе в кафетериях-стоячках. Обычный – пять копеек, двойной – десять. Несколько стоячек в центре Москвы стали местом встреч и знакомств:
