четкого текстуального выражения, но тем не менее отчетливо подразумевается. Она противопоставляется Древнему Риму как истоку католицизма. Понятно, что Местр не мог позволить себе восхвалять языческий Рим, но он нашел связь между языческим и католическим Римом – это латинский язык, который, по его мнению, в отличие от греческого, несет в себе идею единства и величия. Если греческий язык произвел на свет слово «ересь» и греки «перенесли ее в религию» (II, 495), то «слово „величество“ принадлежит латыни, греческий язык его не знает». Это язык «народа-царя», на нем говорили и «римские завоеватели», и
миссионеры римской церкви. <…> Эти люди отличаются только целью и результатами их действий. Первые унижали и уничтожали человеческий род; вторые пришли, чтобы его просветить, оздоровить и спасти. Но всегда речь шла о победе и завоевании, и в том, и в другом случае это было могущество (II, 160–161).
Латинский язык – это язык цивилизованного мира, именно на нем создавалась европейская цивилизация («Знак европеизма – это латинский язык») и продолжает распространяться католицизм. Границы цивилизации совпадают с границами распространения латинского языка.
Местр, разумеется, не случайно посвятил значительную часть книги «О папе» развенчанию греческой утопии. Именно в этом пункте его разногласия со Стурдзой достигали своего апогея. Для Стурдзы православие не столько русская, сколько греческая вера. Сам он, будучи греческим патриотом, в возрождении православия видел в первую очередь средство привлечь внимание к угнетенным грекам. Если Местр полагал, что ущербность греков сказывается на русской церкви и задача России, оторвавшись от порочных истоков, повернуть в сторону европейской цивилизации, то Стурдза, наоборот, миссию России видел в возрождении греческой свободы:
Греки, ущедренные небом, довели свой язык до высокой степени совершенства, вкусили от плода деятельной свободы и богатой вымыслами философии, с помощью которой процветало у них законодательство; Греки, коих потомки дышат одним воспоминанием и надеждою; Греки пали жертвами необузданных страстей, лишенных опоры истинного Богопознания[490].
Русские же, как бы продолжает Стурдза в другом своем сочинении,
получив веру, первые семена просвещения, склонность к изящному от упадающего тогда Греческого народа <…> некоторым образом обязаны присвоить себе их славу, воскресить имена просветителей своих, и на истощенном пне древней Эллады, привить юные зеленеющие ветви для осенения будущих столетий[491].
Таким образом, Россия, переняв эстафету от гибнущей Греции, становится хранительницей ее религии и культуры и в итоге должна стать ее освободительницей. Подобно тому как у Местра Рим является источником просвещения, а латинский язык – средством его распространения, у Стурдзы эти же функции выполняют Греция и греческий язык. Так же как для Местра латынь – символ единства европейской цивилизации, для Стурдзы греческий язык является символом православия. Поэтому «греческий [язык] должен быть достоянием Русских, дабы некогда единоверные поколения могли соединиться»[492].
Соединению должно предшествовать освобождение греков. Этому препятствуют два фактора: с одной стороны, скептицизм, высказанный Местром относительно способности греков к политической свободе, разделяемый некоторыми европейскими политиками, а с другой стороны, действия австрийской дипломатии, доказывающей, что греческое освобождение противоречит принципу легитимизма, провозглашенному на Венском конгрессе, и является звеном развертывающегося революционного движения в Европе.
Стурдза активно опровергал оба этих суждения. В своем произведении «Греция в 1821 и 1822», написанном по-французски для Европы, он доказывает, что восстание греков не имеет ничего общего с революциями, так как «греки не являются подданными султана»[493]. Практически дословно повторяя мысль Местра, что «никакая нация не предназначена природой быть подданной другой нации» (XII, 411), Стурдза продолжает: «Господство одного народа над другим никогда не может быть законным».
При этом он не отрицает права завоевания, но результатом завоевания должно быть не рабство завоеванного народа, а его органическое слияние с народом-победителем, как это произошло у галлов и франков, англосаксов и норманнов. Но за четыреста лет турецкого господства греки не только не слились с турками, но даже не стали подданными султана в полном смысле, «потому что рассматривались только как данники и рабы мусульман – настоящих подданных»[494].
Кроме того, Турция как нехристианская страна не является «частью политической системы Европы ввиду того, что эта система перестает действовать за пределами христианской семьи»[495].
А между тем греки как христиане входят в эту семью. Таким образом доказывается, что Священный союз, представляющий интересы христианской Европы, обязан оказать помощь восставшим грекам. Но аргументы Меттерниха оказались в глазах Александра I более убедительными. Русское правительство отказало грекам в помощи, и вскоре Стурдза вышел в отставку.
* * *
Рим требовал открытого опровержения книги Стурдзы (XIV, 151). Такое опровержение, в три раза превышающее по объему опровергаемый текст, вышло анонимно в 1822 году[496]. Его автором был преподобный отец-иезуит И. А. Розавен[497]. Хотя Розавен против Стурдзы использует в основном те же аргументы, что и Местр, его позиция существенно отличается. Местр при всем своем католицизме был человек светский, и его голос не воспринимался как голос католической церкви. Более того, своим постоянным подчеркиванием супрематии римского папы он ставил Рим в неловкое положение[498]. Поэтому его спор со Стурдзой имел частный характер. Его так же никто не уполномочивал говорить от имени Рима, как и Стурдзу от имени православной церкви. Розавен же представлял официальный Рим. Об этом говорило само название книги – «Католическая церковь, защищенная от нападок так называемого православного писателя, или опровержение на сочинение, озаглавленное „Рассуждения об учении и духе православной церкви“ Александра Стурдзы». Отсутствие на обложке имени автора лишь подтверждало, что это не мнение частного лица, а официальная позиция церкви.
В предисловии автор уведомляет читателя, что книга была написана четыре года назад, но, по не зависящим от автора обстоятельствам, не появилась в печати. Розавен также отмечает, что книга Стурдзы «была мало известна во Франции, гораздо больше она распространилась в других странах, где произвела некоторую сенсацию»[499].
Но для Розавена важна не столько книга, сколько та тенденция, которую она отражает:
Нас предупреждали, что придет время, когда, по предсказанию Спасителя, вера, ослабев в сердцах, сделается весьма редкой на земле и чуждые учения будут преобладать в умах, жадных до новостей[500].
«Безбожие» XVIII века не прошло бесследно, поворот к религии, начавшийся после Французской революции, еще не означает возрождения подлинной религиозности. Широко распространившееся религиозное невежество порождает большое количество ложных толкователей веры, и доверие к ним со стороны людей, желающих обрести веру, приводит лишь к ее искажению.
Поэтому, – пишет Розавен, – мы не должны удивляться тому, что сегодня о христианстве рассуждают столько людей, не знающих
