огромный, плечистый и басовитый. Завопил он на меня, как говорится, гласом велиим, ухватил за ухо, да и выволок на середину класса. Посмотрел на меня сверху вниз и щелкнул в лоб, да так щелкнул, что я на ногах не устоял, повалился. Поп меня поднял и тут же при всем классе стал бить линейкой по руке.
Сперва рука у меня покраснела, потом вздулась, стала сизой, а притихший класс смотрел на эту расправу и молчал. Я тоже не издал ни звука, только слезы лились из глаз да зубы у меня скрипели от боли и обиды.
Вот и вся наука, которая запомнилась мне в школе. Не мог я простить попу, учительнице и ее толстобоким братцам эту науку. Старался пакостить где только мог. Сыпались на меня наказания и злые слова. Да и пожаловаться было некому. Кто будет выслушивать обиды сопливого сироты? Только в конюшне вечером терпеливо выслушивали мои жалобы мухортые, гнедые, пегие коняги. Всю свою обиду на людей открывал я перед саврасками. Лошади сочувственно покачивали головами и, мне казалось, понимали меня. Им тоже жилось несладко. И в такие минуты я бы уже не испугался, а только обрадовался, если бы какая-нибудь кобыла оглянулась на меня и сказала сочувственно: «То-то, друг... вот как вашему брату живется. Эх-хе-хе...»
Да и некогда было учиться. Очень много работы было по хозяйству: за скотиной ходить, в лес ездить, во дворе убирать, лошадей гонять на току, пеленать детей, утирать их вечно мокрые носы.
Когда мне было одиннадцать лет, загремела по России, дошла и до нашей деревни весть о том, что народ, мол, отказал царю от места. И впервые услышал я тогда трудное слово «революция». А через лето пришли демобилизованные солдаты, собрали всю бедноту нашего села и рассказали, что свершилась еще одна революция, самая главная и последняя, и теперь всем кулакам, богачам и попам крышка, теперь начинается сытая жизнь для бедняков и батраков.
Я всегда верил солдатам. Солдаты много видели, далеко ходили. Они даже со смертью встречались, значит и жизнь понимали. И действительно: сбежал помещик из соседней усадьбы. Да и братья Зарецкие как-то попритихли. Мужики рубили попову рощу совершенно открыто. Да, видно, что-то повернулось в жизни, но что именно произошло, я еще понять не мог.
В те годы я пошел батрачить в Тульскую губернию. Я работал там два года близ станции Горбачи. Работал я у одного крестьянина. Семья была небольшая — муж, жена и полугодовалая девочка. Но работы было много. Я и пахал, и бороновал, и навоз носил, а стемнеет — гонял лошадей в ночное. У хозяина было две лошади, но из-за двух лошадей ездить в ночное нет смысла, и хозяин брал лошадей у соседей. До десяти лошадей набирал он, и я гонял их в ночное. Соседи платили хозяину. Но я за это ничего не получал.
А после ночного приедешь — дома работа ждет. Если хозяин с женой уехали, мне надо и с ребенком возиться: поить, кормить, спать укладывать.
В 1919 году я работал у богатого крестьянина, кулака. У него было много батраков, не я один. Народ был все темный, но все-таки услышал я от них, что разделилась наша страна на красных и белых. Красные — это те, которые за бедных, а белые — это вроде Зарецких, только постарше и с ружьями. Так я себе представлял.
В те дни Деникин подходил к Орлу и Красная армия отступала. Я видел, шли через деревню усталые люди в серых шинелях, с красными звездами на фуражках и папахах. Красноармейцы — называли их. Это и были красные. И, когда проходили они по улице, грязные и оборванные, хозяин мой выходил и, почесывая под бородой шею, приговаривал:
— Побежали, побежали воины голозадые, наподдали вам жару! Так и надо, хорошее дело.
Со спокойной и угрюмой насмешкой смотрели красноармейцы на хозяина и молча проходили мимо. Они были похожи на тех мобилизованных солдат, что пришли к нам в Дебри и рассказали о перевороте в жизни. Я смотрел и не понимал: за что же их? По тому, как не любил их хозяин, как злобно шептал вслед им обидные слова, я понял, что красноармейцы против хозяев. И хотелось мне бросить все и итти за этими молчаливыми, усталыми людьми.
Как-то раз осенью, в холодный сумрачный день, ехали мы с хозяйским сыном из ночного. Я был верхом на отличном сером жеребце. Вдруг видим — из лесочка выехал отряд красноармейцев. Тощие кони их еле шагали, спотыкались. Спутник мой струсил сперва, хотел ускакать в сторону.
— Чего боишься? — сказал я ему.
Хозяйский сын, тучный, мешковатый парень, послушался меня и остановился. Мы поровнялись с отрядом. Красноармейцы с завистью смотрели на наших коней, сытых и свежих.
Вдруг один из красноармейцев сказал:
— Эй, пацан, давай, что ли, лошадьми меняться. Нам с Деникиным-генералом воевать надо, а вы уж до дому доплететесь как-нибудь.
Я посмотрел на него. Непонятно — шутит или серьезно говорит.
Я молчал. Хозяйский сын с испугом смотрел на красноармейцев.
— Ну что? Иль боитесь, что отец шкуру спустит?
Мне стало обидно.
— Нет у меня никакого отца, — буркнул я.
— Ну вот, значит мы оба с тобой ровни: и у меня отца нет, — сказал красноармеец. — Ну так как же, меняемся?
И тогда я вдруг спрыгнул с коня, протянул повод красноармейцу и сказал:
— На, бери, товарищ. — Я очень старательно выговорил это слово «товарищ». — Бери коня, а твоего хозяин подкормит. Хватит у него овса.
Хозяйский сын кинулся вырывать у меня повод, толкнул меня плечом, но тут за меня заступились красноармейцы. Ему пришлось уступить.
— Спасибо, друг! — закричал красноармеец, пересев на хозяйского жеребца. — Боевое тебе спасибо от имени всей Красной армии! Вижу, что вполне сочувствуешь, вижу, что наш. А хозяину на всякий случай скажи, что мы скоро вернемся. Тогда за тебя спросим, если что...
И они ускакали. Как только они скрылись из виду, хозяйский сын бросился на меня с кулаками. Он был больше меня и сильнее, но я оказался увертливее. Ему здо́рово влетело от меня.
— Ладно же, — пригрозил он мне, утирая кровь из разбитого носа. — Отец тебе покажет!
И только тут я понял, что́ меня ждет, только тут меня пробрал страх, а до этого я даже не думал о наказании, которое меня ждало, так у меня было хорошо на душе оттого, что я помог красноармейцам.
Дома хозяйский сын все рассказал отцу. Хозяин
