Дебрях и в Подосинках.
Славились также и мои кнутовища — подохи, как их называли у нас. У большинства ребят кнут держался на ремешке, прибитом к подоху. Это не давало нужной жесткости при щелчке. Кнут мотался, вихлялся. Я брал дуб и делал из него подох. Сперва вырезал головку, потом распаривал ее, пригибал. Получалось плотное кольцо, сквозь которое я продевал кнут. Таким кнутом было очень удобно щелкать. Он слушался руки и имел особый звон.
Ребятишки осаждали меня, прося сделать им кнут по моей системе.
Я делал кнуты, и чужие ребята, озорные подосинковские парни, стали уважать меня, и мы примирились. А сперва мне очень туго пришлось в чужом селе.
Первый раз я попал в Подосинки на пасху. Деревня гуляла. Между высокими столбами взлетали к весеннему небу качели. Я видел качели первый раз в жизни. Не было у нас в Дебрях качелей.
— Что рот разинул, пастушонок? — посмеивались надо мной.
Мне предложили покачаться. Что ж, я сел. И тут меня стали раскачивать что есть силы.
Земля заметалась подо мной то перед самым лбом, то за затылком. Я молил, чтобы меня перестали раскачивать. Кругом стоял визг и хохот. Я взлетал выше перекладины. В глазах у меня помутилось, и я прыгнул. Ударившись головой о землю, я потерял сознание. Очнулся я под вечер. Я лежал на сырой, еще не прогретой земле, и никто ко мне не подошел, никто не сказал мне ни одного слова. В голове у меня гудело от удара, тело ломило.
Я лежал, плакал и прислушивался к звукам чужого веселья.
Впоследствии я научился хорошо играть на пастушьей дудке, на рожке. Я выходил по утрам на выгон и выдувал в прохладном влажном сумраке утра певучую и печальную мелодию. Игру мою узнавали во дворах. Сиротская дудка бередила сердца. Бабы жалились. И подосинковские ребята стали считаться со мной. Скоро я уже смотрел на них свысока: бездельники, мол. Погоняли бы вот, как я, коров, тогда бы знали, почем фунт лиха.
Как ни тяжело, как ни одиноко мне жилось, все же я старался в каждом деле найти что-нибудь занятное, не замеченное другими.
И, когда я находил это, работа делалась для меня более легкой, спорой. Я гордился своей выдумкой и старался сообразить, чего тут еще можно добиться, чтобы работа стала более приятной и интересной.
Так было и потом, когда я батрачил у брата. Кончали мы работу поздно, хотелось повеселиться, развлечься как-нибудь. И мы шли на деревню. Сначала пошатаешься, потом собак стравишь, потом получишь от владельца собак в ухо, и пошла катавасия. Подеремся, помиримся, а потом соберемся где-нибудь, и начинаются рассказы; кто был пастухом, кто плотником, кто на кирпичном заводе работал — всякий начинает рассказывать о виденном, об испытанном. Хотя и врут много, хвастают, а все же интересно послушать.
Вернешься домой поздно, а вставать надо утром чуть свет. И вот я, чтобы утром не было скандала, чтобы можно было в два счета встать и обуться, пустился на такую выдумку.
Все ребята бывало разуются и свои лапти, онучи, рукавицы бросают на печку. На печке все опорки, онучи перепутаются, а утром, когда надо обуваться, начинается на печке драка и возня. «Где мои лапти?» «Давай сюда мои онучи!» «Куда рукавицы задевали?»
Кончалось это тем, что приходил хозяин, и начинала палка гулять по спинам, и попадало всяко — и правым и виноватым.
А я облюбовал свое место на печке, аккуратно складывал туда свои вещи и утром уверенно вставал и знал, что все найду на своем месте. Пока другие метались в поисках своих лаптей, я быстро, хотя и без особой спешки обувался.
«Вот, — говорил брат, — без отца растет, а быстрее всех готов... А тут у вас и отец и мать, а ничему вы не научились!»
Я понял, что порядок в работе — уже полдела. Я видел, какая возня и неразбериха начинаются в конюшне, когда седлают лошадей. Люди выхватывали из разбросанных по конюшне, сваленных в кучу груд сбруи, хомуты, чересседельники, вожжи. Но этой лошади хомут оказывался велик, а той — мал. Начиналась толчея, ругань, поиски подходящей сбруи, а я тем временем спокойно и быстро запрягал, так как еще накануне положил и хомут, и дугу, и седелку, и вожжи своей лошади в определенное место.
Конечно, сил у меня, у мальчишки, было меньше, чем у здоровых, плечистых парней, но выходило так, что на деле я их обгонял. Великое дело порядок на месте, порядок в работе.
Наверное, не один я понимал это. Ведь видели другие, как просты и несложны мои ухищрения, но никто не придавал этому значения. Если бы я вздумал посоветовать кому-нибудь быть поаккуратнее с вещами и с временем, меня бы насмех подняли. Время у нас тогда не берегли. Никто не задумывался над ценой минуты. Да и где было задумываться над этим в нашей темной, треклятой, безалаберной жизни, которая неспешно шла себе на лапотном ходу!
И время у нас в деревне узнавали не по часам, а по солнцу, наглаз, поэтому в большинстве изб часы-ходики стояли запущенные или сломанные и висели больше для украшения. И вот меня очень заинтересовали эти машинки, отсчитывающие время. Они казались мне сложнейшими аппаратами, тиканье которых подгоняет жизнь, торопит нас. Я как-то тайком снял часы со стены в избе двоюродного брата. Я долго сидел над ходиками, пытаясь разобраться в винтах, шестереночках и зубчатых колесиках.
Ходики у брата давно уже не действовали. Механизм был опутан паутиной, клопы и тараканы прочно обосновались там под сенью неподвижных колес. Тогда я взял полбутылки керосина и куриное перо. Робея и волнуясь, разобрал механизм, промыл, прочистил, собрал все снова, повесил гирьку, и ходики пошли. Маятник качался, ходики тикали, и я простоял около них неподвижно, пока большая стрелка не проделала полного круга.
Ох, и горд был я тогда! Это была первая машина, пущенная мною, первая машина, которой я сам управлял. Я уже слышал тогда, что на свете есть сильные и умные машины, я уже ездил — правда, не без страха — в поезде, но все это мне казалось непонятным, недосягаемым. Все это было делом не моего ума, а вот тут вдруг маленькая машинка затикала у меня в руках.
Теперь я ходил по деревне и заглядывал в окна. И, если я видел где-нибудь, что маятник на часах неподвижен или на гире висит замок, утюг или еще какая-нибудь добавочная тяжесть, я заходил в дом и
