Сухиничей, а оттуда нас вез по железной дороге подрядчик Сосин. Он нанимал нас всех — пастухов и подпасков.
Сосин являлся в деревню постом, когда уже прошла масленица. Родители толпой валили к нему, таща за собой полбутылки, яйца, ковриги, и договаривались о сдаче своих ребят подрядчику. Сосин брал нас на работу в чужие села.
Сосин приезжал обыкновенно в село, в общество, и предлагал трех или двух подпасков и старшего пастуха. И общество договаривалось с ним. Сосин поставлял пастухов во все села около Суходрева.
В крае, куда нас привезли на работу, пастушье дело считалось несерьезным и зазорным для коренных жителей. Пастухи здесь все были пришлые, а наше село Дебри издавна поставляло «коровьих генералов», как дразнили нас...
Выгоняли мы скотину по первой росе, часа в два утра, только развиднеется. Выгонять надо было обязательно на росу, а то потом, когда разгорится день и солнце начнет палить, слепни кусают скотину. Она бежит, удержать ее нет никаких сил. Все равно — загонишь ли ее в пруд, или в лес, слепни не дают покоя. И мы загоняем стадо в деревню. Скотина стоит в хлевах, а чуть жара спадает, мы гоним коров обратно.
Мы выгоняли стадо в любую погоду. Мы работали каждый день — и в праздники, и в воскресенье, и в престольные дни. Не было для нас закона человеческого, не для нас были писаны и божьи законы. И в будни и в праздник одинаково, пинком ноги в бок, будил нас старший пастух, горластый сквернослов.
Ему было восемнадцать лет. Носил он через плечо смотанный в семь колец кнут и нам, маленьким подпаскам, казался грозным и могущественным, как князь.
Мы выходили, сонные, недоспавшие, на мокрую, холодную траву, от которой ломило босые ноги: лапти надо было беречь. По договору, мы работали «на своих лаптях».
Кормили нас по очереди хозяева, у которых были коровы в стаде. Сегодня один, завтра другой, послезавтра третий. В этом дежурном доме мне давали рубашку, штаны. Хорошо, если в доме были дети, ровесники мне. Тогда хоть по росту была рваная, латаная одежда. А в других домах давали что́ есть. Приходилось засучивать рукава, подворачивать штаны и болтаться в этом одеянии, как ведро в колодце.
Так каждый день я ходил в обновке — хоть и дерюга, хоть и старая, все сношенное, простиранное до дыр, а все не то, что вчера было.
За работу Сосин в конце пастушьего сезона давал нам по нескольку рублей. Держали нас строго. Каждый из нас, подпасков, имел свою сторону в стаде. Если на моей стороне пропадала корова или теленок или какой-нибудь шалой буренке приходило в рогатую голову забрести в посев, я должен был отвечать перед пастухом и перед обществом за пропажу, за ушибы, за потраву, за все, что может случиться с неразумной и упрямой скотиной.
Сегодня, на несчастье, потерялась корова как раз с моей стороны.
Я шел в лес, глотая слезы и дождевую воду. Я решил уж, что умру в лесу, но обратно без коровы не вернусь — все равно забьют. И вдруг я вспомнил про один овраг, куда, часто скрываясь от жары, забегали наши коровы. Спотыкаясь о корни, расшибая в потемках лоб о колючие стволы, бросился я туда. Я остановился на краю и заглянул вниз. В эту минуту полыхнула молния, но я уже от радости не слышал грома: увидел в овражке пегую круторогую Маруську. Я скатился к ней по мокрому крутому склону. Она доверчиво подошла ко мне и замычала тихонько, обрадованная. Тоже, видно, натерпелась страху, дуреха! А я прыгал вокруг нее, повисал у нее на шее, приговаривая:
— Ах ты, чортушка такая! Ах ты, Маруська такая!
На мгновенье меня опять взяло опасенье: а вдруг она что-нибудь скажет, как тогда лошадь у дедушки? Но Маруська ничего мне не сказала. И, окончательно расхрабрившись, я погнал ее домой. Тут уж я нашел свои заметки на деревьях, и не таким страшным казался мне бушующий лес, да и гром уже не грохотал, а урчал, гроза уходила за лес, за деревню, куда я через час примерно пригнал заблудшую.
ГЛАВА II
КНУТ, ДУДКА, ХОДИКИ
Село, в котором я родился, называется Дебри. Село это было глухое и дикое. И казалось, что остальной мир находится где-то очень далеко, да и не добраться до него через глубокие овраги и перелески.
Когда отец был жив, мы построили себе маленький домик в ложбине. Сюда стекалась вся вода и помои. Текли чуть ли не прямо в избушку к нам. Все прело, и вечером смрадный туман окутывал домик и кривую ракиту, выросшую рядом. После смерти отца и матери меня взял к себе двоюродный брат, которого я из уважения называл «дядей».
Семья была большая: восемь человек детей да еще тетка, всего одиннадцать душ. Я был двенадцатым.
Мне приходилось много работать, помогать по хозяйству, ездить в лес за дровами, ходить за водой, делать резку, кормить лошадей, убирать скотину. Совсем еще мальчишкой я уже делал работу, которая была по плечу только взрослым. Я старался не отставать от двоюродного брата, чтобы никто не мог попрекнуть меня, назвать дармоедом. «Дядя» едет на лошади, и я тоже на лошади; он берет за конец бревна, за другой конец я берусь. Он поднимает мешок пуда на четыре-пять, и я тоже подставляю свою спину. Лаптей он плетет в день пару, и я обязан сплести пару в день. Лапти были у нас очень красивые. Женщинам-франтихам делали особые — с красной головкой. Но среди ребят я славился не лаптями, а уменьем навивать кнут. У других кнуты быстро расхлестывались, да и щелкали не так громко, как у меня, а у меня кнут служил долго и стрелял громче ружья. Секрет тут был в том, что я научился делать кнуты с правильным конусом. Таких мудреных слов я, конечно, тогда не знал, но я просто догадался делать кнут с постепенным утончением. Кнут получался длинный, гибкий и давал очень звонкий удар. На конце кнута я привязывал волосянку. Волосянка делалась из волос, выдернутых из хвоста лошади. Только здесь также требовалось искусство. Надо было подойти к лошади, выбрать в хвосте хорошие волосы и намотать на палку, чтобы не больно было руке, а потом ловко увернуться в тот момент, когда -лошадь бросит зад и убежит... Выдернутые волосы оставались намотанными на палке...
Кнуты с хорошей волосянкой служили предметом зависти всех ребят и в
