вышел во двор, долго смотрел на меня с каким-то тупым изумлением.
— Да ты что, соображаешь? — проговорил он наконец, не разжимая зубов.
Лицо его побагровело, он ринулся ко мне. Я метнулся было в сторону, но пудовый мужицкий удар наотмашь сбил меня с ног.
Хозяин бросился на меня.
Очнулся я уже поздно ночью. Все лицо у меня было в крови. Ныли руки, разламывалась от боли голова, сводило избитую спину. С трудом поднялся я и поплелся со двора. Дошел до того места, где менялся лошадьми с красноармейцами, и бросился ничком на землю.
Теперь я твердо знал, что поступил правильно, отдав лошадь красноармейцам, теперь я твердо знал, что я сам тоже красный.
Мне было тогда двенадцать лет.
ГЛАВА IV
В ДАЛЬНИЕ КРАЯ
Так начались мои странствия. Я шел от деревни к деревне, ел что попало, просил милостыню.
Шел я к солнцу, на юг; зима настигала меня. Деникинцев уже разбили. Они катились назад, а я все шел по разоренной стране. Я шел, не зная даже точно, куда и зачем я иду. Я только видел, что все куда-то едут, все снялось со своего места, все движется и ищет для себя новых мест в жизни.
Шел и я со всеми. Я прошел Орел и Курск; где мог, ехал на поезде. Гарцовал на буферах, таился под вагонами, лежал на мешках и на крышах.
Края начинались новые, невиданные.
Меня удивили белые мазаные хаты этого края и черная земля, уже прихваченная первым морозом. Надо было спешить к солнцу.
Однажды я увидел эшелон с санитарными повозками. Я забрался на платформу, где стояли зеленые санитарные двуколки, залез в одну -из них и там заснул. Опомнился я уже в теплушке. Красноармейцы нашли меня полузамерзшим на платформе, втащили меня в теплушку, отогрели и накормили.
И, когда я снова обрел возможность двигать губами и говорить, я сказал:
— Я вам тоже раз помог: Красной армии лошадь хорошую дал, хозяйскую...
— Ну, вот и квиты, значит, — засмеялись красноармейцы.
С эшелоном добрался я до Новочеркасска. Надо было где-нибудь устраиваться на работу. Я отправился в Ростов. Ходил по деревням. Прихожу в дом, прошу картошки или хоть что-нибудь поесть. Народ попадался испуганный, но сердобольный.
— Садись, садись, — скажет какая-нибудь бабушка. — Садись, расскажи, откуда идешь.
И подсыплет горячей картошки.
Потом я мотался по Донской области. Раз пришел я в один дом к вечеру и попросился переночевать. А на Дону тогда еще грохотала гражданская война: то красные, то белые проходили через эти места.
И вот меня спрашивают, кто я — красный или белый. А я боюсь, как бы не попасться, и говорю:
— Никакой.
— Ладно, — говорят, — много вас тут ходит «никаких».
Тут я объяснил, что иду в работники, да еще приврал, что из Москвы.
— А, москаль, — сказали мне, но ночевать все же оставили.
Я увидел на столе белый хлеб; потом принесли арбузы. В первый раз в жизни я ел белый хлеб, впервые попробовал арбуз. В наших краях их не было. Я сперва не знал, как надо есть арбуз, и начал грызть с корки. Посмеялись надо мной и показали, как надо арбуз есть.
Мне очень понравилось. Такой сласти я в жизни не едал. Я даже всю ночь не спал потом: не то арбуза переел, не то просто разволновался — уж очень сладкой показалась мне эта чужая жизнь с белым хлебом и арбузами.
Утром, слышу, хозяйка говорит:
— Дай-ка ему паляницу.
Я испугался. «Ну, — думаю, — сейчас дадут поленом, чтобы не очень жизни радовался». А оказалось, что паляница — это такой хлеб. Поблагодарил и пошел дальше.
Попал я на Кубань и там, в станице Шкуринской, остался работать. Нанял меня зажиточный казак, большой собачник. Двадцать четыре собаки жили, грызлись, тявкали, лаяли, брехали на его дворе. Во двор войти страшно было.
Красная армия уже выбила бандитов из станицы Шкуринской, и станичные ребята собирали трубки от снарядов, из которых я быстро научился делать кружки.
Я жил на Кубани до 1921 года. В 1921 году началась в этих краях холера. Черная мучительная смерть косила вокруг меня людей, и я опять махнул восвояси, к себе на родину, в Дебри.
К брату мне итти не хотелось: совестно было, что вернулся ни с чем. Когда уже стемнело, никем не замеченный, пробрался я к заброшенному отцовскому домику.
Неуютной, нетопленной стояла изба. Окна были выбиты. На дверях висел заржавленный замок. Он легко поддался.
Я зашел в избу. Холодно и пусто там было. В сенях я нашел старый топор, отодрал горбыли, которыми были заколочены окна. Сырость, плесень, паутина затянули все углы в нетопленной, стылой, мертвой избушке. И ни корочки, ни картофелинки, ни морковинки...
Крыша полупровалилась. Избушка стояла в овраге, а над нею проходила дорога, и с этой дороги ребятишки бросали сюда камни и пробили крышу. Я раньше сам этим занимался, и обижаться было не на кого.
Что же делать? Я огляделся. Надо устраиваться как-нибудь. Я достал из вещевого мешка сухари, разыскал во дворе старые колышки и затопил печку. А в печной трубе давно уже квартировала галка. Она свила себе гнездо, и, когда я затопил, дым пошел обратно и повалил через прорехи крыши. Пока я понял, в чем дело, на селе уже забили в набат. Народ бежал к моей избе. Никто не знал, что я приехал. Видят, что дым валит сквозь крышу, и решили, что пожар.
Наделал я переполоху. Прибежал и мой двоюродный брат, увидел меня, отругал и уговорил итти к нему ночевать.
Да, не так я мечтал вернуться в деревню. Не было у меня еще серого жеребца, который бы плясал на задних ногах; ничего я не заработал.
Задымленный, прокопченный, весь в саже, плелся я к двоюродному брату по улице, а сзади шли соседи и корили меня, что я, такой-эдакий, все село перепугал.
ГЛАВА V
ЧЕРТИ НА БОЛОТЕ
Набирали людей на торфоразработки. Попросился и я. Меня взяли работать сторожем барака. И я ходил за Владимир, на Долгие Лужи — так назывались тамошние торфяные болота. Нас дразнили болотными чертями, но мы не обижались. Жизнь на торфоразработках мне понравилась. Харчевался я в артели. Работы было немного. Я подружился с кухаркой, помогал ей на кухне, колол дрова, носил воду. За это я имел всегда добавочную порцию щей и каши. Ешь, сколько
