тогда представлялись еще сказочными, и спрашивать меня: «Поступили бы вы так или этак?» И поскольку я в своих ответах показывала себя всегда расположенной воплотить на практике идеи преданности, жертвенности, самоотречения и мужества, которые внушало ей ее богатое воображение, она утверждала, что у меня романтический склад ума. Менее всего она могла понять, как это можно чувствовать себя готовой на все возможные жертвы ради собственного мужа; единственным объяснением, которое она находила, было: «По всему судя, вы его любите, как любовника».
Эта женщина представляла собой редкостную смесь, и я часто пыталась уяснить себе, как соединяются в ней достоинства и пороки. Впрочем, слово «пороки» слишком сурово. На ее изрядные достоинства страсти бросали тень, но и только. Страстям она отдавалась тем более легко, что для нее каждый раз было своего рода приятной неожиданностью, когда мужчина искал в ней наслаждений, на которые ее некрасивое лицо, казалось бы, должно было навсегда удалить всякую надежду. Я имею все основания полагать, что она сдавалась без боя первому же мужчине, который показывал себя более неравнодушным к красоте ее рук, чем к чарам ее ума. Однако же напрасно было бы думать, что я считаю ее настоящей распутницей, поскольку она, несмотря ни на что, требовала определенной деликатности чувств и была способна на страсти весьма сильные и преданные, пока они длились. Вот так она страстно любила господина де Нарбонна, который ее бросил, как мне помнится, недостойным образом.
II
Части национальной гвардии организовались по всему королевству по примеру парижской, главнокомандующим которой был господин де Лафайет. Сам король пожелал, чтобы сформировалась такая часть в Версале и чтобы все служащие министерств в нее вступили, надеясь, что от этого дух там станет лучше и что все эти люди, существование которых зависело от двора, будут настроены не бросить его. Выбор командира для этой части был неудачен. Во главе ее был поставлен граф д’Эстен, приобретший к тому времени определенную репутацию, которой он далеко не заслуживал. Я знала от своего отца, что следовало думать об этом назначении. Господин Диллон служил под его командованием в начале войны в Америке и имел самые положительные доказательства тому, что господину д’Эстену не хватало не только умения, но и храбрости. Однако же по возвращении во Францию он был осыпан милостями, в то время как моего отца, которому он был обязан своим первым успехом, поскольку именно Диллоновский полк захватил Гренаду, ждали после войны лишь разочарования и несправедливости. Главнокомандующим национальной гвардии Версаля господин д’Эстен был назначен по ходатайству королевы. Но мой свекор, желая сохранить хоть какое-то влияние на это войско и надеясь, что это окажется возможно, назначил своего сына заместителем командующего. Это означало, что реальное командование будет в его руках, поскольку господин д’Эстен, который по надменности и высокомерию брезговал иметь дело с этим войском, состоявшим из буржуа, занимался своими обязанностями лишь в те дни, когда не мог этого избежать. Он не принимал никакого участия ни в организации службы, ни в назначении офицеров. Начальником штаба туда был назначен Бертье, будущий князь Ваграмский, очень способный штабной офицер. Это был храбрый человек, обладавший талантом организатора, но слабость его характера делала его мишенью для всевозможных интриг. Он предложил в офицеры версальских торговцев, уже записавшихся в революционную партию, и они стали сеять раздор в войске.
Уже тогда, в августе, стали обнаруживаться преступные происки, направленные на устроение нехватки продовольствия; были захвачены и арестованы многие агенты. Двое из них предстали перед судом и на основании их собственных признаний были приговорены к повешению. В день казни на площади собрался народ. Приставы, которых было слишком мало, чтобы поддерживать порядок и не дать черни освободить приговоренных, из предосторожности решили вернуть их в тюрьму, и казнь была отложена до следующего дня. Народ разломал виселицу и разграбил лавки булочников, виня их в том, что они выдали тех, кто хотел их соблазнить. Однако же сила должна была остаться за законом, и в день, назначенный для казни осужденных, господин де ла Тур дю Пен, вместо господина д’Эстена, не пожелавшего приехать в Версаль, собрал национальную гвардию и приказал ей обеспечить охрану, чтобы казнить преступников. Поднялся сильный ропот, но его непоколебимая твердость взяла верх. Когда он объявил гвардейцам, что те, кто откажется выступить, будут сей же час вычеркнуты из списков и что он сам встанет во главе отряда, они не посмели более сопротивляться. Народ, узнав таким образом, что начальник национальной гвардии не тот человек, чтобы дать себя напугать криками толпы, более не препятствовал казни. Тех двоих повесили, а национальные гвардейцы сочли, будто совершили кампанию, которая покроет их славой. Господин де Ла Тур дю Пен, которому никогда прежде не приходилось исполнять смертные приговоры, вернулся домой очень подавленный тем печальным зрелищем, свидетелем которого он только что стал.
В день святого Людовика{92} было в обычае городским старшинам и чиновникам города Парижа приходить поздравлять короля с праздником. В этом году национальная гвардия пожелала тоже быть допущенной к этой почетной церемонии, и ее главнокомандующий господин де Ла-файет отправился в Версаль со всем своим штабом, вместе с господином Байи, мэром Парижа, и всем муниципалитетом. Рыночные торговки рыбой тоже пришли, по обычаю, принести королю букет. Королева приняла и тех и других с подобающей церемонией в зеленой гостиной, примыкающей к ее спальне. Этикет, принятый на такого рода приемах, соблюдался, как обычно. Королева была в обычном платье, с большим количеством украшений и множеством бриллиантов. Она сидела в большом кресле со спинкой, а под ноги ей была поставлена небольшая скамеечка. Справа и слева помещались несколько герцогинь на табуретах, в парадном платье, а позади вся свита королевы, женщины и мужчины.
Я встала достаточно близко, чтобы все видеть и слышать. Дворецкий объявил: «Город Париж!» Королева ожидала, что мэр опустится перед ней на одно колено, как делал в прошлые годы; но господин Байи при входе совершил только очень глубокий поклон, на который королева ответила не вполне любезным кивком. Мэр произнес небольшую речь, очень хорошо написанную, в которой говорил о преданности, о привязанности, а также немного об опасениях народа по поводу каждодневно угрожающей нехватки продовольствия.
Затем вышел вперед господин де Лафайет и представил свой штаб национальной гвардии. Королева покраснела, и я увидела, что она в крайнем волнении. Она пробормотала дрожащим голосом несколько слов и кивком дала знак пришедшим удалиться. Они ушли очень ею недовольные, как я узнала потом; эта несчастная
