этого Местр многократно уже излагал в своих многочисленных высказываниях о России: это ошибка при выборе веры в X веке, нашествие татар и т. д., то есть все, что «удалило Россию от всеобщего движения цивилизации и освобождения, которое шло от Рима» (VIII, 285).
Местр не был противником свободы как таковой, но вопрос для него заключается в том, что ждет народ и что следует ждать от народа после его освобождения. На Западе гражданская власть, освободив рабов, оставила их на попечении католического духовенства. Это стало возможным только лишь потому, что католические священники в Средние века представляли собой самую образованную и самую влиятельную часть общества. Православное же духовенство, наоборот, необразованно и не имеет влияния даже на простой народ. Невежественный народ воспринимает религию как внешний обряд, придерживаясь в быту отнюдь не христианского поведения:
Русский крестьянин скорее умрет, чем поест жирное в постный день, но если речь идет о том, чтобы остановить вспышку страстей, то на него нельзя полагаться (VIII, 287).
В России, как это представляет себе Местр, с одной стороны – ничтожное духовенство, а с другой – буйный, не знающий ни в чем удержу народ. Таким народом нельзя управлять, опираясь лишь на законы. Поэтому необходимо крепостное право, позволяющее помещикам осуществлять полицейские функции на своей земле:
Рабство в России потому необходимо, что император не может править без рабства (VIII, 284).
Местр понимает, что проблема не только в особенностях русского национального характера. Поздно (то есть при Петре I) вступив на путь цивилизации, Россия выбрала при этом далеко не самый лучший момент: «Цивилизация России совпала с эпохой наибольшего падения человечного духа» на Западе, – и таким образом Россия с самого начала своего просвещения впитала в себя все те пороки европейского общества, которые привели к Французской революции: «Первые уроки французского языка, которые получили русские, были уроками богохульства».
Русское общество в глазах Местра представляет странную смесь из народных предрассудков и дворянского атеизма, что делает отмену крепостного права вдвойне опасной. Поэтому эмансипация в России должна быть предоставлена тому, «что называют природой», и начинать следует не с рабов, а с дворянства:
Слава и сохранность империи гораздо в меньшей степени заключаются в освобождении той части нации, которая еще находится в рабстве, чем в совершенствовании свободной ее части и в первую очередь дворянства (VIII, 292).
Крепостное право опасно отменять в стране, в которой религия не пустила глубокие корни. По мнению Местра, России если и грозят новые потрясения, то не от порабощенного крестьянства, а от полупросвещенного дворянства. Мысль о несовместимости крепостного права и христианства получала в России особый смысл, так как давала возможность перевести вопрос из социальной сферы, где он казался неразрешимым, в духовную, где его решение перекладывалось на само время и в силу этого как бы приобретало автоматический характер: нужно не крестьян освобождать, а сделать так, чтобы существование крепостного права стало невозможным.
Для Стурдзы вопрос об отмене крепостного права был неразрывно связан с вопросом просвещения. В соединении просветительских и освободительных интенций он видел суть реформ Александра I в начале его царствования. Несколько неожиданно в устах Стурдзы звучит положительная, хотя и с оговорками, оценка воспитания, данного Александру Лагарпом:
Он внушил и глубоко запечатлел в его сердце <…> религиозное уважение к человеческому достоинству – качество, ценное в любом правителе (un souverain) и бесценное в самодержце (autocrate)[514].
Общее положение России к моменту вступления Александра I на престол Стурдза характеризовал следующим образом:
Русская знать впитала в себя порочность двора Екатерины и распущенность нравов восемнадцатого века. Образование, данное в спешке аристократической элите, было только несовершенным наброском, лаком, предназначенным прикрыть снаружи азиатскую ржавчину. Можно было увидеть то, что и сегодня: людей, наполненных легкомысленной любезностью, заимствованной из французских нравов, присвоивших себе право и возможность всем управлять, ничего не зная, угнетать и подличать в одно и те же время, принимать вид вежливости века Людовика XIV и неуклонно придерживаться самых грубых и неизменных привилегий феодализма[515].
В этом Стурдза вполне солидарен с Местром, столь же критически оценивающим заимствования русским дворянством французских пороков.
Антиподом русской знати в изображении Стурдзы является русский народ, который представляет собой «воплощенную в человеческой форме энергию»[516]. Далее все описание русского народа представляет собой сплошной панегирик. Народу приписываются все те качества, которых лишено дворянство:
Он сильный, ловкий, умный, обладающий даром слова, веселый и насмешливый, к этим качествам он присоединяет любовь к труду, навыки промышленности, дух предпринимательства, опирающиеся на закаленное лишениями и усталостью тело, наконец, бесстрашие, простирающееся до беспечности, и презрение ко всем опасностям.
Далее отмечается богатый и звучный народный язык, фольклор, религиозность «горячая, но без фанатизма» и т. д. Расположенный между Востоком и Западом, русский народ впитал в себя лучшие черты обеих цивилизаций:
Азия передала славяно-россам свою моральную пассивность, свое подчинение власти и некоторый дух смирения, величия и спокойствия, который превращает иногда славянский элемент в восточный фатализм. Европа, в свою очередь, проявилась в них через избыток дерзости и активности; <…> быстроту подражания, легкость в общении, этот инстинкт торговли и промышленности, который позволяет им разгадывать все меркантильные комбинации утонченной цивилизации, которой они обладают[517].
Русский народ примиряет в себе все крайности противоположных культур, и отсюда его явное превосходство над каждой из них. Поэтому Александр I, по мнению Стурдзы, не преследовал химеры, когда хотел освободить столь одаренный народ. Абсолютистские симпатии Стурдзы психологически питаются его нелюбовью к русскому дворянству. И хотя он отмечает такие факты, как усиление крепостного гнета при Петре I и Екатерине II, тем не менее он видит в самодержавии потенциально освободительную силу. Главными препятствиями на пути освобождения крестьян, по мнению Стурдзы, являются «10 аристократические предрассудки [дворян] и невежество народа[518]; 20 слабое развитие религиозных идей и отсутствие хороших чиновников»[519].
Поэтому Александр I в начале своего царствования, ограничившись лишь преследованием злоупотреблений крепостничества[520], решил действовать окольным путем: «Уверенный, что образование сделает остальное, Александр добавил к Московскому университету три[521] новых университета»[522].
Однако открытие университетов и создание учебных округов, по мнению Стурдзы, имело один недостаток: все это
было задумано и реализовано слишком поспешно. Во многих местностях название опережало вещь. Профессора, завербованные любой ценой в Европе, проповедовали ложные учения. Гибельный метод энциклопедистов, который они преподавали всем без различия, охватил святилище науки, куда молодежь приходила за университетскими дипломами, с которыми соединялись значительные преимущества[523].
Университетское образование с самого начала не было соединено с церковью и поэтому
