грех? – Я говорю, что когда ты подаешь голос за такого, который не годится на данное место, я не сомневаюсь, что ты творишь смертный грех»[237].
Что касается хода реформы, то в рассматриваемой проповеди на Аггея Савонарола более оптимистичен, нежели в предыдущих, очевидно из-за каких-то благих подвижек: «Не сомневайся, народ, не ропщи. Я на твоей стороне, я вижу, что скоро дело пойдет; дело в добрых руках и близко к завершению. Думаю, что мне не нужно уже так призывать вас, как я это делал раньше. Ранее я взывал к глухим, не желавшим слушать… (Теперь) горожане, избранные в коммуну для управления городом, услышали мои слова; я вижу, что дело двинулось в добром направлении… Господь многих расположил к реформе, люди взялись за нее, и сейчас осталось преодолеть лишь некоторые трудности… Если понадобится, я готов отдать за это жизнь, ибо дело сие Божие»[238].
Интересно, что монах определяет реальный срок реформы – два года. Далее Савонарола довольно остроумно примеряет ход флорентийской революции и реформы на Шестоднев, то есть рассказ книги Бытия о сотворении мира. Если бы пересказ не занимал четыре страницы, любопытства ради его можно было бы воспроизвести здесь, но нам кажется, это не столь важно для нашего изложения, а в способностях фра Джироламо истолковать все что угодно читатель, я думаю, не сомневается.
Затем – вновь мысль об обращении турок под влиянием распространяющейся уже и за пределы Италии реформы, при этом Савонарола отмечает: «Слава Флоренции распространится по всей Италии, дойдет до турок, и они, обратившись, станут лучше сегодняшних христиан, ибо в них больше простоты, презрения к мирскому, честности, чем у христиан»[239]. Момент, кстати, далеко не случайный: несмотря на то что и тогда, и позже не было у Европы более страшного врага, нежели турки, то положительное, что у них было, отмечалось и нередко ставилось в упрек христианам. Для примера можно вспомнить сочинение современника Ивана Грозного Ивана Пересветова (некоторые ученые считают, что это сам Грозный и написал под псевдонимом) «Повесть о Магмет-салтане», а также поэтические и политические работы Кампанеллы, в которых он с большой похвалой отзывался о том обычае, что у турок воздаяние идет по заслугам, а не по происхождению. Например, он вопрошает в сонете-размышлении о знати истиной и ложной: «Кровь же (то есть происхождение. – Е. С.) такова, что ее разрушительная болезнь и невежественное притворство мерзко очевидны… Европа, ты все меришь по наследию – к своему великому урону; и это постигает твой враг (то есть турок. – Е. С.): он оценивает дерево по зрелости плодов и урожаю, а не по тени, корням или зеленым листьям. К чему же недооценивать такую серьезную причину бед?»[240] А в трактате об Испанской монархии конкретно пишет: «Чтобы избежать подобного рода неприятностей, коренящихся на основании знатности других, Великий Турок приглядывается только к тем, кто возвышается собственными достоинствами: он не позволяет каждому сыну получать поместья и состояние его отца лишь по праву наследования; но он может все это получить лишь как вознаграждение за свою службу, если будет этого достоин. В противном случае он будет принужден быть занятым на более низкой службе либо в подчиненном положении участвовать в войнах» (из главы XIV «О баронах и знати Испанской монархии»)[241].
Самое интересное, что в случае с Савонаролой интерес был двусторонним: прослышав о его проповедях и славе, султан весьма заинтересовался флорентийским проповедником и повелел перевести для себя его речи на турецкий язык (можно полагать, это впоследствии и породило чудовищное обвинение Савонаролы в «работе» на османов).
Проповедь 19-я содержит, возможно, самый интересный фрагмент из всего цикла, в котором фра Джироламо одновременно лирично и трагично осмысливает свое служение, свои задачи и прозревает итог. Итак…
«Некий юноша покинул свой дом и прибыл в морской порт; гуляя и глядя на морскую воду, он увидел маленьких рыбок, и ему захотелось поймать их, он потихоньку начал удить рыбу на крючок и кое-что поймал. Желание удить у него все возрастало, и он взял у кого-то лодку, небольшой кораблик, чтобы отправиться дальше в море и поймать более крупную рыбу.
Наконец, хозяин лодки вывез юношу в открытое море, и тот ловил рыбу до тех пор, пока не захотел вернуться обратно, но порта уже не было видно; тогда юноша стал сетовать на хозяина лодки, что тот завез его в открытое море так далеко, что порт исчез из виду и неизвестно, куда возвращаться.
О Флоренция, юноша, оказавшийся в открытом море и не знающий, где порт, здесь, перед вами. Мне было сказано: Иди, выйди из твоей земли, оставь все. – Я был приведен в морской порт, то есть в монашеский орден, истинный, надежный порт для ищущих спасения; мне было тогда двадцать три года. Две вещи любил я более прочих, они и привели меня в этот порт: свободу и покой. Ради свободы я никогда не желал иметь жену (видимо, наш проповедник не счел достойной упоминания свою несчастную юношескую любовь. – Е. С.), а ради покоя я бежал из мира и вступил в орден, где обрел свободу. Здесь я делал то, что хотел, ибо ничего иного я не желал, как исполнять повеленное мне.
Ради покоя я не хотел принимать священство; но, желая исполнять то, что мне говорили, ибо в этом заключалась моя свобода и мой покой, я стал священником. Прибыв в этот счастливый порт, я взглянул на воды мира сего и увидел там множество рыб, я захотел поймать их и начал удить рыбку на крючок, то есть проповедью приводить некоторые души в порт, наставлять их на путь спасения. Мне это нравилось, и Господь посадил меня на корабль и повез удить рыбу в открытое море; постепенно Он привез меня сюда, как вы видите, и я уже не вижу порта, куда мог бы вернуться, и не обретаю покоя. Повсюду тревога, и что я должен делать, не знаю.
Впереди я вижу великое волнение и бурю на море; я знаю, что готовятся большие испытания. Сзади я не различаю порта, более того, противный ветер толкает нас вперед, и, кажется, Господу не угодно, чтобы возвращение назад стало возможным. Справа я вижу избранников Божиих, просящих помочь им продвинуться вперед; желая помочь им, я и нахожусь в такой тревоге. Слева – бесы и злые люди, их приспешники и служители, возмущающие нас и препятствующие нам. Сверху я вижу вечную жизнь, меня обуревает великое желание и надежда попасть туда, но долгое время, потребное для
