зайчик. Солнце, словно прощаясь, обласкивает каждый дом, и каждый по-разному».
*
Голо тоже подводит неожиданно велеречивые итоги своим трем месяцам в Санари: «Между тем это многокрасочное, изобильное, иногда веселое, иногда мучительное, в высшей степени странное и столь же быстротечное лето клонится к осени и тем самым к концу». Написав эти строки, он принимается паковать пожитки в доме у Сибрука.
В огромном этом доме он провел полтора воистину очень странных месяца, во время которых хозяин дома Уильям по большей части бывал пьян, но нередко и весьма дружелюбен, предупредителен и радушен, и в такие, обычно послеполуденные часы Голо, случалось, на семейном авто вывозил своих квартирных хозяев покататься по окрестностям, покуда Уильяма Сибрука снова не одолевала тяга к запасам виски дома или, на худой конец, к стаканчику джина в одном из кафе на набережной.
Всё это теперь останется для Голо в прошлом. Часть книг он с родительским багажом уже отправил в Цюрих, чемоданы он сейчас укладывает в старенький «пежо» и 22 сентября, с утра пораньше, заезжает на виллу La Tranquille забрать двоих младших, с которыми в последние недели занимался каждый божий день, — чтобы не возомнили, будто у них здесь в Санари вечные каникулы.
Меди и Биби забираются на открытое заднее сиденье, впереди, рядом с Голо, садится их верная прислуга с Пошингерштрассе Мария Треффлер, которая всё это время так трогательно напоминала им о малой родине баварским диалектом и блюдами баварской кухни. И в салоне, и в багажнике небольшой машины, кажется, не осталось ни пяди свободного места. Но в последнюю минуту, осознав, что все члены семейства уезжают, перед ними, откуда ни возьмись, внезапно объявляется котик Монстр, он жалобно мяукает и мурлычет, — и Голо, сжалившись, берет его на руки, решившись и его вывезти из французского изгнания. Четыре долгих дня они будут прощаться с прекрасной страной, проезжая через Экс-ан-Прованс, Авиньон, Гренобль, взбираясь по серпантинам на Альпы, чтобы в конце концов, миновав Женевское озеро, добраться до Цюриха. «Всю дорогу наш котик, вопреки ожиданиям, вел себя очень послушно. Обычно езду на машине хорошо переносят и даже любят собаки, а кошки ненавидят. Но наш Монстр не такой».
*
Проводив детей и оставшись вдвоем, родители не могут избавиться от накатившей грусти, да и тревоги. В пустом доме им не по себе, и они пешком, хоть для них это и далековато, отправляются вниз, в гавань. Их поезд, ночной курьерский Тулон — Женева, отправляется лишь поздно вечером, в половине одиннадцатого.
Катю и Томаса охватывает предотъездная меланхолия, даже хандра.
В ресторане при Hôtel de la Tour у них сегодня зарезервирован столик, они заказывают буйабес (знаменитую местную уху с чесноком и пряностями), потом жареную рыбу и ко всему этому легкого вина. Перед их взором на всё еще по-летнему теплом ветру живописно покачиваются разноцветные рыбацкие лодки.
Потом Томас Манн вместе с женой направляется в небольшой магазинчик «Табак», примостившийся между кофеен, запастись в долгий путь газетами. И тут взгляд его падает на стенд с открытками — и одна из них, маленькая, неприметная, черно-белая, тотчас бросается в глаза: это же бухта Портиссоль, его любимый пляж! Вот о чем, сразу чувствует он, ему захочется вспоминать всю жизнь, — он покупает открытку, берет ее с собой в Швейцарию и потом до конца дней будет хранить у себя в письменном столе.
После они возвращаются домой, неспешно поднимаясь к вилле, которую так полюбили. Катя как бы между прочим, подчеркнуто безразличным тоном, сообщает мужу, что на днях случайно еще раз повстречала супругов Хойзер и те рассказали, что их сын Клаус, ну, Клаусик, на следующей неделе собирается к ним в Санари приехать.
То есть Клаусик Хойзер, должно быть, именно сейчас пакует чемодан, отправляясь в Санари, откуда супруги Манн через несколько часов уедут.
Еще один обход всех комнат красивого дома, тяжелые шаги, нелегкие мысли. «На прощанье я не один раз осмотрел наш домик, — пишет Томас Манн, — и маленькую террасу, на которой столько часов просидел вечерами, созерцая звездное небо. Теперь вся эта жизнь, весь уклад ее канет в прошлое».
Потом, уже вечером, в ночном курьерском, за маленьким столиком вагона-ресторана, в одиночестве, — Катя уже легла, — Томас Манн вынимает авторучку и, вспоминая о Клаусе Хойзере, о котором думал полдня, с обеда, пишет вот что: «Встреча была бы весьма заманчивой, но, пожалуй, даже лучше, что ее не было. Вероятней всего, то была последняя моя страсть — и самая счастливая».
А раз так — такова у Томаса Манна логика любовной аскезы — нет нужды стремиться к повторению счастья. Эту историю он сам для себя рассказал до конца, вплел в повествовательную ткань романа об Иосифе, прежде всего в главу «О красоте», где описывает своего, тоже семнадцатилетнего, главного героя, то есть претворил, перевоплотил в материю искусства, сделал достоянием литературы, а значит, ей не стоит еще раз выказывать и доказывать себя в ярком свете действительности. «Твоя жизнь должна быть холодной, а посему не возлюби»[103] — таково условие, которое в «Докторе Фаустусе» ставит черт герою романа Адриану Леверкюну, дабы тому удался прорыв в искусстве.
А в дневнике Томас Манн признается: «Испробование — не моя стихия, моя жизнь требует тайны».
Самые сокровенные тайны, какие он доверил дневникам, он еще накануне уложил в тот же коричневый чемодан, в котором они три месяца назад столь благословенным, спасительным образом вернулись к нему в Бандоле. Когда Катя и Томас Манн поздним вечером садились в Тулоне в поезд, тот полный тайн чемодан вместе с другими предметами багажа уже благополучно ехал в Цюрих.
Да и большой письменный стол красного дерева тоже давно уже в пути в их новое жилище, и отрывной календарь с застывшей на нем датой 11 февраля, днем их отъезда, ждет хозяина в доставленных из Мюнхена ящиках и коробках, как и его любимое золотистое стеганое шелковое одеяльце, возвращению которого Томас Манн рад настолько, что позднее, в «Лотте в Веймаре», даже окутает им ноги своего кумира Гёте.
Уже в купе Томас Манн устало откидывается на плюшевые подушки вагонного диванчика. За окном пролетают французские пейзажи, оливковые деревья, скалы, опаленные солнцем травы. Он прощается с французским летом, с неприкрытой грустью провожая глазами каждое промелькнувшее за окном название французской станции. До чего же он устал от расставаний. Пусть на сей раз в поезде имеется возможность выпить хоть чего-то горячего, даже кофе, а значит, нет угрозы «скверного ухудшения жизнедовольства», как на пути сюда в мае, — да только от этого, по совести, не легче. «Усталость от жизни» — самый смысл выражения, он ведь не личный, он всеобъемлющий.
Вот так, под громыхание поезда, мчащегося из Марселя, Томас Манн едет навстречу новому отрезку своей жизни. Он думает об Эрике и Клаусе, о безысходном раздоре с ними и от беспомощности даже ищет Катину руку.
Когда они с Катей прибудут в Цюрих, дети придут встречать родителей на вокзал.
И все ящики с книгами будут его ждать, и все любимые его вещи, даже полотно с юношами работы Людвига фон Хофмана, и бюст Меди, и граммофон.
Да, в Цюрихе Томас Манн всё, почти всё прежнее обретет снова. Вот только родину, родину свою он утратил.
Потом
Ну а потом? Что произойдет потом, после этого лета в Санари? Для начала обратимся к одной из важнейших локаций нашего повествования — заглянем на виллу La Tranquille, точный адрес: 442 Chemin de la Colline, Sanary-sur-Mer. С выездом семейства Манн блистательная эпоха ее существования заканчивается: кто в тридцатые годы обитает на этой, открытой Лизой Маркезани вилле, никому в точности не известно. Зато доподлинно известно, что национал-социалисты, оккупировавшие и южную область Франции, 15 марта 1944 года виллу взрывают, чтобы разместить в этой высшей точке Санари батарею противовоздушной обороны. После войны La Tranquille отстраивают заново, однако летом 2025 года, когда писалась эта книга, вилла снова почти полностью исчезнет, потесненная громоздкой модерновой пристройкой с бассейном.
И вилла на Пошингерштрассе, 1, в Мюнхене, где семейство Манн проживало с 1914 по 1933 год, тоже попадет в руки национал-социалистов и в передряги военных
