рассказа.
Приближаемся к изначальному сюжету.
Случилось так. С режиссером Яковом Сегелем оказались мы в Вильнюсе по командировке Союза кинематографистов, провели там прекрасные три дня и напоследок застряли в аэропорту в ожидании самолета. Яша, великий придумщик, стал рассказывать, а может, тут же и сочинять разные сюжеты для сценариев, предлагая что-нибудь вместе написать. Если сюжет не нравился, он не упорствовал и тут же предлагал следующий. Был Яша уже мастит и самоуверен, он снял «Дом, в котором я живу» вместе с Кулиджановым и еще, если не ошибаюсь, одну или две картины; известность к режиссерам приходит быстро, планы у Яши были обширные, и вот, пожалуйста, несколько историй на выбор. Такая, например: приходит наш современный парнишка к Пушкину и уговаривает его не ходить на дуэль с Дантесом — «вас там убьют».
Мне понравилось. Но где-то я уже слышал что-то подобное. Вспомнил! Шли с Марленом Хуциевым по Кирова, мимо почтамта, и там он как раз мне это рассказал. Тоже парнишка, тоже Пушкин, и, помнится, там был еще берег моря, пляж. У Сегеля моря не было.
Хуциев, правда, не имел в виду разрабатывать эту историю вместе со мною. Просто рассказал, уж не помню, в какой связи. Но — рассказал. Как же теперь быть?
— Постой, — сказал Сегель, — но ведь я это только что придумал, на твоих глазах. Причем тут Марлен?
— Но он мне это рассказывал!
— Тебе, но не мне же!
— Но ты хочешь, чтобы это писал я.
— Да, конечно. Ты это слышал от меня. Твоя совесть чиста.
— Но он-то этого не знает!..
Договорились, что по возвращении в Москву я схожу к Хуциеву и объясню ситуацию. Так я и сделал после настойчивых напоминаний Яши.
Марлен выслушал Яшин сюжет.
— Да, — сказал он, — похоже. Это примерно то же самое, что я тебе рассказывал. Помнишь, мы шли по Кирова...
— Помню, в том-то и дело.
— Так в чем вопрос? Это мой замысел.
— Но он-то этого не знает!
— Но ты-то знаешь!
Тогда я спросил Марлена, собирается ли он когда-либо использовать эту историю, ведь у него, насколько я знаю, совсем другие планы.
— Да, — сказал он внушительно. — Но планы всегда могут перемениться. У каждого режиссера, в конце концов, могут быть свои задумки на будущее.
Так и закончилась бы ничем наша деловая встреча. Но в последний момент в друге моем, как в истинном режиссере, проснулась настоящая жадность. Ему стало жаль уже не только замысла с Пушкиным.
— Подожди-ка, — сказал он, — а почему ты, собственно говоря, должен работать с Яшей? У меня есть истории не хуже. Вот, пожалуйста! Парень и девушка. Стоят оба под дождем, не знакомы. Девушке надо куда-то бежать, и парень одалживает ей свою куртку, берет у нее телефон. Начинает звонить, но куртку забирать не торопится. Чтобы был повод позвонить еще. Такой вот телефонный роман...
Так начался для меня «Июльский дождь» — сценарий, картина и кусок жизни.
Написали заявку. Предложили писательскому объединению «Мосфильма» (было такое в то время), заключили договор. Отправились в Болшево сочинять сценарий.
Началось все печально. Помню, я ждал Марлена весь первый день, он опаздывал, это с ним случалось, со мной, каюсь, тоже. Приехал он к вечеру с ужасным известием об автомобильном происшествии на кольцевой дороге: погиб Николай Петров, директор картины, работавший с Хуциевым на «Заставе Ильича»; наш друг Яков Сегель с черепной травмой доставлен в институт Склифосовского, он чудом остался жив.
Мы поселилась в домике-коттедже близ основного корпуса. Домиков было три, все разные: в красном Алов, Наумов и Зорин писали «Закон», увидевший свет двадцать пять лет спустя; в желтом жили Донские, Марк Семенович с женой Ириной, и с ними Галич — писали бесконечного «Шаляпина»; в зеленом мы с Марленом.
В корпусе основном, монументальном здании постройки тридцатых годов, обитали классики: Райзман в одном крыле, Юткевич — в другом, каждый в своей постоянной комнате. Райзман, известный своей методичностью, прогуливался по дорожкам в одни и те же часы и, проходя мимо, заглядывал к нам с Марленом. А вечером появлялся Галич с гитарой и публикой, которую он собирал и тащил к нам. Сидели обычно допоздна, просыпались с тяжелой годовой. Когда мы ухитрялась работать и как оно получилось, что сценарий был придуман и написан за месяц, для меня до сих пор загадка.
Помню, не могли начать. Спорили. Марлен Мартынович упрям не только с властями. Он человек, живущий настоящей минутой, но проживающий ее с такой интенсивностью и затратой души, что хватило бы на день. Если вы хотите его в чем-то переубедить, приходите завтра. Если он обижен на вас, знайте: он страдает. Случались у нас ситуации, когда сакраментальное «тутуц-джан» шло в ход то с одной, то с другой стороны.
Он долго еще оставался во власти «Заставы Ильича». Я нередко наблюдал это у режиссеров: картина забирает человека настолько, что он не может из нее выйти. С Райзманом мы начинали в 1970 году «Визит вежливости» после его картины «Твой современник», и я только и слышал: побольше публицистики! У самого Хуциева завод в «Заставе Ильича» — продолжение завода из «Весны на Заречной улицы», и «Застава» поначалу была похожа на «Весну», и лишь с приходом Шпаликова, как мне рассказывал сам Марлен, страница эта была наконец перевернута, пришла новая реальность, ее принес сценарист. Я не вижу в этом ничего обидного для режиссера и, думаю, не преувеличу собственных заслуг, если скажу, что и в новой работе роль сценариста в том и заключалась, чтобы принести еще не освоенный материал. В данном случае я убеждал моего друга, что героям не двадцать лет, как он предполагал, а целых тридцать, то есть тот возраст, когда человек уже платит по каким-то счетам, что-то уже состоялось, и это, может быть, самое интересное, о чем мы могли бы поведать миру... Спор наш, продолжавшийся достаточно долго, разрешился по обоюдному согласию «третейским судьей» — им оказался общий наш друг Александр Володин. «Тридцать», — сказал он, и мы сели работать.
Год спустя Марлен Мартынович говорил в своих интервью, что «Июльский дождь» — вторая часть задуманной им дилогии. Если первая называлась «Мне двадцать лет» (название, под которым «Застава Ильича» вышла в прокат), то вторую с успехом можно было бы назвать «Мне тридцать лет». Меня это нисколько не обидело, скорее обрадовало: без такого «присвоения» идеи, чьей бы она
