уговаривала супруга приложить усилия, чтобы завоевать симпатии русских и не уклоняться от своих обязанностей. «Но он с откровенностью повторял мне, – писала Екатерина, – что чувствует: он не рожден жить в России, его личность не подходит русским, и в этой стране он рано или поздно погибнет». Ситуацию осложняли слухи о том, что императрица угрожала исключить своего племянника из линии наследования и намеревалась провозгласить наследником малолетнего Павла Петровича. На этом фоне Россия собиралась пересмотреть свои политические союзы, встав на сторону Франции и Австрии против Пруссии и Англии.
Английский посол и добрый друг Екатерины сэр Чарльз Хэнбери-Уильямс, потерпев неудачу в своей дипломатической миссии, вскоре покинул двор и вернулся на родину. Однако канцлер Бестужев продолжал оставаться верным сторонником Екатерины, и вскоре она завоевала расположение влиятельного генерала Апраксина, главнокомандующего русской армией.
Пока императрица угасала в своих покоях, новость о том, что король Фридрих II ввел войска в Саксонию, усилила политическую нестабильность. Это стало началом Семилетней войны, и Россия, связанная союзом с Австрией, теперь официально находилась в состоянии войны с Пруссией – первой крупной войной во время правления Елизаветы Петровны. Однако русская армия была плохо оснащена и деморализована.
Конец правления Елизаветы казался все более неизбежным, и после ее смерти корону России должен был унаследовать молодой человек, который безусловно восхищался Фридрихом II. Екатерина оказалась в ловушке сложнейших политических интриг русского двора: многие считали её сторонницей прусского короля, но близость с Бестужевым вынуждала ее поддерживать политику, направленную против Пруссии и в пользу союза с Англией и Австрией.
После вторжения армии Фридриха II в Саксонию императрица, находясь на смертном одре, приказала отправить в Восточную Пруссию корпус из 70 000 человек под командованием фельдмаршала Апраксина. В августе 1757 года русская армия одержала первую победу в сражении при Гросс-Егерсдорфе, и улицы Санкт-Петербурга и Москвы охватила эйфория. Победа была отмечена торжественным благодарственным молебном, и всю ночь по городу звонили колокола.
Чтобы продемонстрировать свое патриотическое рвение, Екатерина устроила пышный праздник в садах своего дворца в Ораниенбауме. Великий князь Петр не мог скрыть раздражения. «Он с огорчением взирал на пораженные прусские войска, ведь считал их непобедимыми», – писала Екатерина.
Однако ликование в народе длилось недолго: неожиданно пришли вести, что маршал Апраксин решил отступить. Бестужев был настолько встревожен, что попросил Екатерину написать генералу «от имени подруги» и уговорить его прекратить отступление. Великая княгиня согласилась и умоляла Апраксина возобновить наступление и исполнить приказы правительства. Екатерина обменялась с фельдмаршалом тремя письмами, но в окружении императрицы уже шептались, что он действует за ее спиной и замышляет заговор.
Разгневанная Елизавета распорядилась начать расследование и обвинила Апраксина в измене. Она подозревала, что вокруг нее зреет заговор и что все окружение желает ее свержения. Апраксин был отстранен от командования и отправлен в свое поместье до завершения следствия. Впоследствии выяснилось, что причиной его отступления были тяжелые условия, в которых оказался русский корпус: солдаты месяцами не получали жалованье, не хватало боеприпасов, они голодали.
После этого скандала императрица не скрывала своего гнева и все больше подозревала Екатерину. Она упрекала ее за вмешательство в дела короны и велела установить наблюдение за Бестужевым, который до этого был ее правой рукой.
Но новость, что великая княгиня снова ждет ребенка, несколько смягчила гнев императрицы. Узнав об этом, Петр с иронией прокомментировал: «Бог знает, откуда у моей жены берутся беременности. Понятия не имею, мой ли это ребёнок, но отвечать за него всё равно придётся мне». При дворе все знали имя настоящего отца – это был ее любовник Понятовский.
9 декабря 1757 года у Екатерины начались схватки, и когда об этом сообщили великому князю, тот явился в покои жены в гольштинском мундире, в сапогах со шпорами, с лентой через плечо и огромным мечом на поясе. Удивленная Екатерина сначала решила, что это очередная его ребяческая выходка, но быстро поняла, что он сильно пьян. Она убедила его уйти, чтобы избежать скандала в присутствии императрицы, которая, несмотря на слабость, все же пришла на роды.
Несколько часов спустя великая княгиня родила девочку, и имя для новорожденной выбрала сама императрица – Анна Петровна, в честь своей покойной сестры. Как и первого ребенка Павла, императрица сразу забрала девочку к себе в покои. «Говорили, что празднования были великолепными, – писала Екатерина, – но я не увидела ни одного из них. Я лежала в постели, одна, в компании лишь мадам Владиславовой. Никто не заглянул в мои покои и даже не прислал узнать, как я себя чувствую».
Однако на этот раз, памятуя о боли и одиночестве, пережитых после рождения Павла, она подготовилась иначе. Комната была более уютной и обставлена по ее вкусу. Кроме того, чтобы близкие друзья могли навещать ее тайно, она повесила за кроватью огромное полотно, скрывавшее тайную комнату с креслами, столом и удобным диваном. Именно туда ежедневно приходил переодетый Понятовский в белокуром парике и в плаще.
Хотя после рождения дочери Екатерина была окружена вниманием, она не могла скрыть тревогу по поводу дела, открытого против генерала Апраксина. Пожилой военачальник скончался от апоплексического удара после первого же допроса, но следствие продолжалось. С каждым днем в тюрьму сажали все больше людей из ближайшего окружения великой княгини: ее бывшего учителя русского языка Адодурова, венецианского ювелира Бернарди, который выполнял обязанности ее тайного курьера, а затем настала очередь и канцлера Бестужева. Братья Шуваловы (дяди фаворита императрицы Елизаветы), вице-канцлер Михаил Воронцов и новый посол Франции маркиз де Лопиталь обвинили Екатерину в государственной измене и в том, что она на протяжении многих лет получала пенсию от Англии.
Екатерина поняла, что сама может оказаться втянутой в расследование, поскольку считалась союзницей и подругой канцлера. Она постаралась сохранить самообладание и ни в коем случае не показывать свою слабость на людях. Через несколько дней она появилась на балу во дворце в ослепительном одеянии и даже осмелилась задать вопрос князю Никите Трубецкому, одному из комиссаров следствия: «Нашли ли вы больше преступлений, чем преступников, или больше преступников, чем преступлений?» Князь, пораженный ее смелостью, ответил, что канцлер был арестован, но «что касается его вины, доказательств пока не нашли».
На следующий день Екатерина получила записку от графа Бестужева, в которой тот сообщал, что успел «сжечь все» и никаких улик, способных ее скомпрометировать, не осталось. Однако все же были обнаружены строки из письма Понятовского канцлеру, где упоминалась и она. Беспокоясь о безопасности своего возлюбленного, Екатерина умоляла его прекратить визиты и укрыться в своем доме. Снова оставшись в одиночестве и изоляции,
