либо для господина де Ла Тур дю Пена или для меня. Это не добавило мне спокойствия, однако же я опасалась, достав сверток из укрытия, нечаянно показать его девице, которая ухаживала за моим ребенком. Я и сама ей не доверяла, и вдобавок врач, господин Дюпуи, недавно обнаружил, что она исполняла при мне роль шпиона. Поскольку эта женщина была многим обязана лично ему, он надеялся все же, что она меня пощадит.
У моей служанки Маргариты была трехдневная лихорадка{122}; она не спала в комнате у детей, а занимала комнату в другой части дома. Мою маленькую дочь трех дней от роду я велела положить ко мне в постель. Свою кровать и кроватку Юмбера служанка придвинула к алькову, куда забился бедный Дюпуи, ни жив ни мертв, полагая, что пришел его последний час. Приняв эти меры, я снова легла в постель — перед тем я поднялась, хотя шел всего третий день после родов, — и мы стали с твердостью ждать врага. Господин де Брукан говорил потом, что всю свою оборону я будто бы сосредоточила в некоем платочке из розового батиста, который был у меня на голове. Несмотря на эту шутку, я полагаю, что вид я имела очень нехороший.
Комната в нижнем этаже, где я помещалась, была недалеко от входа в дом. Дверь из нее вела в гостиную, где мой верный Замор готовил второпях остатки паштета, а главное, вина и ликеры, чтобы привести наших гонителей в доброе расположение духа. Наконец, после получаса или, лучше сказать, столетия ожидания, они прибыли. Сначала предметом их внимания стало расположение дома и окрестности; затем они прошли в гостиную. Я услышала стук их деревянных башмаков — ношение кожаных туфель и сапог свидетельствовало тогда об отсутствии патриотизма, — а затем их позорные речи. Кровь стыла у меня в жилах, когда я думала о всех опасностях, которым я подвергаюсь. Каждое мгновение мне казалось, что кто-то берется за ручку моей двери. Я прижимала к себе мое бедное дитя, а глаза мои были в ужасе прикованы к этой двери, которая могла внезапно распахнуться, чтобы впустить кого-то из этих лютых зверей. Наконец я отчетливо услышала, как один из них спрашивает: «А что в этой комнате?», а господин де Брукан отвечает: «Тише!» Что говорилось дальше, я не расслышала. Господин де Брукан пересказал мне позже окончание разговора. По вдохновению ему пришла мысль рассказать им, что юная дочь его друзей доверилась ему, чтобы родить тайно в этом уединенном доме, что она всего три дня как родила и что она очень хрупкого здоровья и сильно больна.
Как жалость смогла найти себе место в этих кровожадных душах? Тем не менее они ее в себе ощутили, и те же люди, которые утром видели, как падают двадцать невинных голов, и даже не подумали о пощаде, теперь сняли башмаки, чтобы не шуметь, когда при осмотре верхнего этажа оказались над моей комнатой. Спустя два часа, которые были для меня часами пытки, выпив и съев все, что было в доме, они ушли, уводя своего пленника и передавая роженице свои грубые комплименты.
Я осталась одна в Каноле со своим славным доктором, который начал уже успокаиваться, хотя опасности еще совсем не закончились, как раз наоборот. Но я всегда замечала, что люди, которые легко пугаются, так же легко и успокаиваются. И теперь, когда миновала большая опасность, связанная с приходом муниципальной гвардии, к доктору вернулась его безмятежность. Это был человек умный, добродетельный и религиозный. Он превосходно изучил свое искусство, и я, согласно принятому мной правилу никогда не пренебрегать возможностью чему-то научиться, воспользовалась этим, чтобы много узнать из медицины и хирургии. Поскольку у нас не было никакой книги по этим наукам, он устно прочел мне небольшой курс акушерства и операций. Взамен я давала ему уроки шитья, вышивания и вязания. Он был очень ловок в ручной работе и быстро достиг успехов в этих рукодельях. Спустя недолгое время ему пришлось после отъезда из Каноля больше полугода скрываться у крестьян в Ландах, где у него не было ни одной книги и никакой работы; как он мне потом говорил, он умер бы от скуки, если бы, благодаря преподанной мной науке, не оказался способен занять свои дни изготовлением чулок и рубашек для всей семьи, которая его приютила.
VII
Вечером по моей просьбе добрый врач читал мне газеты. Чтение это было тогда ужасным. Еще более ужасным оно стало для меня, когда мы однажды обнаружили отчет об очной ставке моего почтенного свекра с королевой. Там описывался гнев Фукье-Тенвиля, когда господин де Ла Тур дю Пен продолжал именовать ее «королевой» и «Ее Величеством» вместо «женщины Капет», как желал того государственный обвинитель. Мой испуг дошел до предела, когда я узнала, что господин де Ла Тур дю Пен, когда у него спросили, где находится его сын, ответил простодушно, что тот находится в своем поместье возле Бордо. Результатом этого слишком правдивого ответа стал приказ, направленный в тот же день в Сент-Андре-де-Кюбзак, арестовать моего мужа и отправить в Париж.
Он находился в Буе, и у него был всего один час, чтобы спастись. К счастью, предвидя такую возможность, он держал наготове в конюшне довольно хорошую лошадь под тем предлогом, что ему надо съездить к арендатору. Переодевшись, как мог, он уехал с намерением добраться до поместья Тессон возле Сента и спрятаться там в замке, который хоть и был под секвестром, но там оставался превосходный консьерж со своей женой. Недостатка в деньгах он не испытывал: у него было около 10000 или 12000 франков ассигнациями. Он ехал шагом всю ночь. Погода была ужасная, лил проливной дождь, гром грохотал не переставая. Вспышки молний слепили и пугали его лошадь, довольно норовистую.
На выезде из почтовой станции Сен-Жени на дороге из Блэ в Сент его окликнул человек, стоявший перед ничем не примечательным домом: «Что за погода! Гражданин, не хотите зайти переждать грозу?» Господин де Ла Тур дю Пен согласился, сошел с лошади и привязал ее под навесом небольшого сарая, расположенного, к счастью для него, как это будет видно из дальнейшего, совсем рядом с дверью.
«Вы очень рано запрягаете быков», — сказал он старому крестьянину. «Да уж, — ответил тот. — Еще трех часов нет, но я хочу добраться до места рано утром». — «А, так вы едете на ярмарку в Понс, — нашелся с ответом мой муж, — и я тоже еду туда;
