меня: не привел бы в дом Киреевых своего давнего друга, ничего бы и не случилось.
Опасался я, что Киреев, в ярости неуправляемый, отчебучит что-нибудь непоправимое – и отца юной дочери можно будет понять.
Позже Шуня говорил мне, что подобные опасения были и у него – физически он был не слабее здоровяка Киреева и труса ни при каких обстоятельствах не праздновал, но драка с оскорбленным отцом никак его не привлекала.
Мила, подозреваю, тайно благословила дочь – ей как женщине не мог не понравиться Шуня, а укрощать мужа она умела как никто.
Юра сказал мне, что, конечно, Маша вернется вскоре домой, грустно добавив, что уже не девственной.
Насчет девственности – недевственности Мила информирована была наверняка лучше отца дочери.
Фадеев же при первой же нашей встрече после переезда к нему Маши поделился удивлением перед ее женской опытностью. Но мог же и быть просто сексуальный талант, заметил я в ответ для сохранения объективности.
Неожиданно легко мой друг Шуня согласился узаконить отношения с Машей, для чего сначала нужно было развестись с так и не возвращавшейся в его жизнь Нателлой.
После развода он рассказывал, что разводиться ему было грустно – так же грустно будет и с Машей разводиться, признался он мне перед новой свадьбой.
На свадьбу в квартиру Киреевых приехала и Ангелина Осиповна.
Мне кажется, что, сама того не ведая, мама Шуни допустила стратегическую ошибку, устроив вскоре новую невестку в школу-студию МХАТ, где была уже как народная артистка СССР профессором.
Школа при МХАТ – институт, как и все театральные учебные заведения, где студенты бывают заняты с утра до вечера, почти не признает причин, извиняющих пропуск занятий.
Но Шуня, как оказалось, не был готов к новому одиночеству – возможно, у него уже выстроилась модель брака, в котором обед подается вовремя.
Вспомнил сейчас, как известный наш детективщик, старший из братьев Вайнеров – Аркадий творчески подходил к обеду, до последней секунды не зная, какое меню выберет он себе в этот день.
В семье соавтора детективов это разрешилось просто: жена его Софа (доктор медицинских наук и профессор Софья Львовна Дарьялова) ухитрялась до раннего ухода к себе в институт Герцена приготовить три варианта обеда – Аркашке, как называл его младший брат, оставалось только разогреть, что не лишало писателя (и бывшего следователя с Петровки) аппетита.
Маша Киреева на такие подвиги способна не была – и не уверен, что умела готовить.
Не уверен и в том, что это единственная причина, по которой Шуня не ушел, а тайно убежал из собственной квартиры.
Кто, кроме меня, догадался бы с первого раза, что бежал он к Надежде?
После наезда в Москву Светланы Аллилуевой, в столице не задержавшейся – и снова отбывшей в другой уже зарубеж, отчего властям нашим стало не легче, ее племяннице Наде предоставили очень хорошую двухкомнатную квартиру в новом доме на улице Герцена.
В борьбу за возвращение мужа Маша Киреева вложила не меньше азарта, чем Надя, когда добивалась Шуни.
На первом этаже Надиного дома поместили парикмахерскую – и не впущенная в подъезд Маша перебила принесенным из дому топором все ее витрины.
Мне она стала названивать ежедневно, требуя, чтобы заманил я Фадеева к себе, а она, никогда у меня не бывавшая, вдруг тоже придет – и уж тогда обратно в стан Сталиных он не вернется.
Но, насколько я знаю, убежавшего мужа она никогда больше не видела. Я сейчас подумал, что, скорее всего, из-за страха новой встречи с Машей он и не разводился с ней, а с Надей жил гражданским браком.
Впрочем, я не биограф никого из этого треугольника – могу и ошибаться-спутать.
Маша вновь возникла для меня после смерти Шуни: снова непрерывно звонила – требовала какой-то формы своего участия в траурных мероприятиях.
Допускаю, что она и Надежде звонила, поскольку неожиданной для меня была реакция моей второй жены на рассказы мои о продолжении борьбы за уже мертвого Фадеева – жена спросила: «А ты умрешь, мне тоже все эти… будут звонить-оскорблять?»
Под впечатлением разговора о моей еще только гипотетической смерти я поинтересовался у дамы, в связи с которой подозревала меня тогдашняя жена: «Ты-то что скажешь, если я умру?» – «Скажу, что отмучилась». – «А меня не жалко будет?» – «Нет, жалко только себя…»
На первую годовщину Надя собрала у себя дома узкий круг родственников и друзей, куда Нателлу пригласила, а Машу, конечно, нет.
Была среди приглашенных и красавица-актриса, с которой у покойного, как и со многими красивыми актрисами, была минутная связь, а потом она стала женой известного футболиста.
Когда рассказал я о мастеровитых руках Шуни, она почему-то удивилась: «А я и не знала, что у него золотые руки», – на что сидевшая со мною рядом Нателла сказала мне на ухо: «Про… – она не вполне прилично назвала один важный орган бывшего мужа, – знает, а про руки – нет».
Действительно, жизнь прожить – не футбольное поле перейти (если времени хватит сочинить что-нибудь на прощание о футболе, возьму эту чуть переиначенную поговорку эпиграфом).
Внуку Киреева Сергею Сергеевичу сейчас к пятидесяти приближается – надеюсь, что при таком отце биологическом у него все в порядке.
Сколько лет Маше, не сочту – и жива ли она?
Последний раз мы встретились с нею у входа в метро «Аэропорт» в самом конце прошлого века – она, помню, зачем-то сообщила мне, что занята ремонтом квартиры – наверное, соединила две в одну (добавила к известной мне двухкомнатной ту, что дали Юре как ветерану, я у него в ней так и не побывал) и будет у нее теперь джакузи, – пригласила: «Заходи!»
Но мне не до джакузи было – начиналась другая моя жизнь, теперь уже к завершению приблизившаяся…
В нашем поселении у метро квартировало много известных всем и замечательных людей – артистов, писателей, художников, – и в каждом сообществе были у меня личные знакомые, как правило, занимающие положение значительнее моего тогдашнего.
Но наибольшее впечатление на меня – причем впечатление, воспринимаемое мною как укор именно мне с моим образом жизни, – произвела консьержка дома, в котором жил Киреев.
Занимавший иногда у этой консьержки рубль без отдачи, Юрий смотрел на нее со своего жилищно-киноактерского высока – и его забавляло, что она, девушка восточного типа, в своей застекленной подсобке все рабочее время что-то пишет, бросая на пол исписанные страницы, не обращая внимания на входящих в подъезд и тем более выходящих из него.
Когда я ближе
