Ему даже разговаривать было нелегко. Потому, что если, допустим, шел дождь, и я говорила: «О, ничего страшного. Мне нравится гулять под дождем», он говорил: «О Господи, какое клише». В то время я не понимала, что гуляние под дождем – это клише, но он-то понимал это. На каждое использованное мною клише он откликался словами: «О, это клише, штамп. Как ты можешь говорить такое?» Разговаривая с ним, я испытывала сильное смущение, потому что он, разумеется, стремился к совершенству. Он был намного более озабочен своей собственной жизнью, своими занятиями, своими мыслями, чем кто-либо другой – не только я, но любой другой человек. Он комментировал сказанное мной. Например, как-то я сказала: «О, как я хотела бы иметь картину Кранаха! Это было бы замечательно». На что он сказал: «Хочешь иметь картину? Почему хочешь этого? Ведь ее можно иметь в сознании. Не надо ничем владеть. Владеть чем-то нет необходимости». Для меня это было интересной мыслью. Я имею в виду мысль о том, что можно владеть всем в сознании, а не в материальном смысле.
Знаете, Джерри говорил: «Есть люди, которым нравится доставлять удовольствие людям, и есть другие люди, которые хотят, чтобы люди доставляли удовольствие им». Так вот Джерри определенно относился к людям второй категории. Он хотел, чтобы люди ублажали его. Его очень огорчало, если редактор менял название его рассказа, или если кто-нибудь хотел внести какие-то изменения в любой из его рассказов. Он хотел, чтобы его произведения выходили в том виде, какой он им придал. Только в New Yorker редакторы относились к авторам с уважением.
По его мнению, способ представления произведений должны определять авторы. Я хочу сказать, что люди сочтут это проявлением высокомерия, но Джерри был не высокомерным, а поглощенным самим собой. Он хотел, чтобы между ним и его персонажами не было никаких посредников. Он двигал своими персонажами на сцене. Как Бог. Двигать персонажами так, как хочется автору, это вроде всемогущества. И вмешиваться в это было нельзя. Думаю, ему хотелось оставаться в одиночестве. Его не слишком интересовало то, что думают другие. Очевидно, его интересовали только его рассказы, в которых он все сделал великолепно, восхитительно, совершенно. Чтобы узнать его героев, достаточно прочесть несколько строк диалога. Все рассказы Сэлинджера в своем роде совершенны. А люди, существовавшие вне его рассказов, его не интересовали.
У него не было какой-то великой харизматической привлекательности или чего-то в этом роде. Он входил в вас спокойно. И был очень дорогим. Тогда мне было 25 лет, а он был на 7 лет старше. Но это было очень сильным платоническим чувством. Я хочу сказать, что он не пытался поцеловать меня, обнять меня, потискать меня или сделать что-то такое, что делают другие мужчины. Он был совершенно дружелюбен и элегантен. Но, знаете ли, формально. Мы просто разговаривали. Может быть, я была слишком старой для него. Думаю, ему нравились девушки помоложе. Я была всего на 7 лет младше его. Думаю, он предпочитал девушек, которые были моложе его на 12 лет. В общем, более молодых девушек.
Думаю, ему нравилось ставить меня на место. В этом было что-то садистское. Он был очень похож на Рэймонда Форда, персонажа его рассказа «Опрокинутый лес». Это было властью не сексуальной, а духовной. Чувствовалось, что он обладает властью, достаточной для того, чтобы лишить другого человека свободы. Это было скорее духовным риском другого человека, нежели его достоинством.
* * *
Пол Александер: Той осенью [1951 года] Сэлинджер начал подумывать о том, чтобы уехать из Нью-Йорка. Он устал от жизни в большом городе и мечтал о спокойном одиночестве. Он полагал, что его можно было бы обрести в сельской местности. Кроме того, ему не нравилось внимание, которое проявляли к нему как к автору «Над пропастью во ржи» и от которого он хотел себя изолировать[334].
Дж. Д. Сэлинджер (письмо Гарольду Россу, 6 октября 1951 года):
Дорогой м-р Росс,
прежде всего сообщаю, что, боюсь, не смогу воспользоваться вашим приглашением и увидеться с вами… Я очень издерган для того, чтобы навещать кого-либо… Валяюсь в постели с приступом опоясывающего лишая[335].
Джеймс Лундквист: Уехав в Европу, Сэлинджер отчасти убежал от публичности, обрушившейся на него после успеха его романа, который был опубликован в 1951 году. На следующий год он поехал в Мексику[336].
Тони Билл: Не думаю, что дело тут в чем-то более сложном, чем в ранней славе и успехе. Мне хочется думать, что Сэлинджер быстро определил так, как Холден определял, кто фальшивка, что слава – худшее, что может случиться с человеком. Это своего рода промывание мозгов, переносить которое очень, очень неприятно. Невозможно жить нормальной жизнью. Если человек знаменит, ему отказано в нормальной жизни. Я счел бы невозможность пройтись по улице или зайти в ресторан и остаться не узнанным настоящим проклятием. Это страшное бремя, и нести его тяжело. И слава изменяет людей почти так же верно, как меняет их промывание мозгов.
Джон Апдайк: Известность – это маска, которая прирастает к лицу. Как только человек понимает, что является величиной, на которую смотрят и к которой прислушиваются с особым интересом, он перестает прилагать усилия, в приступе оживления становится слеп и глух. Человек может или наблюдать, или быть объектом наблюдения[337].
Эдвард Нортон: Возможно, он постарался освободиться для того, чтобы воспринимать мир правильнее, сохранив известную анонимность. Поскольку известность не равна освобождению. Известность и слава – это клетка.
Алекс Кершо: Сэлинджер в молодом возрасте написал произведение, которое моментально (или почти моментально) стало классическим. Сэлинджера славили как величайшего писателя его поколения. А он повернулся и сказал: «Знаете, что? Это все ерунда. Жизнь к этому не сводится».
А. Э. Хотчнер: Полагаю, что из Нью-Йорка его, в какой-то мере, смыло волной восхищения.
Сэнфорд Голдстейн: Это соответствовало дзэн. Не думай об аплодисментах. Не думай о собственной персоне. Не думай о славе. Не думай о деньгах. Сосредоточься на писании, писании для себя.
Джон Гуар: Могу представить человека, который говорит: я просто хочу жить своей жизнью, написать как можно больше, а не обманываться чрезмерными похвалами и не подвергаться жестокому препарированию. Или просто сказавшего: «Дайте мне жить жизнью писателя в славном маленьком городке в Нью-Гэмпшире, и я буду наезжать в Нью-Йорк повидаться с друзьями, когда захочу». Ясно, что жизнь знаменитого писателя не доставляла ему ни малейшего удовольствия. Сэлинджер видел, что сделала слава с Хемингуэем. Из-за низкопоклонства перед ним и из-за своей потребности жить в свете прожекторов он мог написать книгу вроде «За рекой в тени деревьев», которая была пародией на него же самого, потому что Хемингуэй был окружен людьми, которые говорили: «Да, да, да».
