Жена одного из редакторов: Я была не готова к удивительному и странному воздействию его физического присутствия. Вокруг него клубилась какая-то черная аура. Он был одет в черное. У него были черные волосы, черные глаза. И, конечно, он был очень высоким. Меня он как-то заворожил. Но я была замужем – и беременна. Я думала: мы разговариваем, мы очень нравимся друг другу. Потом нам надо было уходить – я пришла на вечеринку с мужем и еще одной супружеской парой, нашими друзьями, – и я пошла наверх за пальто. Я надевала пальто, когда в комнату вошел Джерри. Он подошел ко мне и сказал, что нам надо бежать, вместе. Я сказала: «Но я беременна». На что он ответил: «Это неважно. Мы все еще можем убежать». Казалось, он говорит серьезно. Не могу сказать, что мне не польстило его предложение, и я даже испытала определенное искушение[332].
Дэвид Шилдс: Сэлинджер похож на Холдена во многих отношениях, не в последнюю очередь, в склонности давать чрезмерные обещания, а потом испаряться, всегда оправдывая исчезновение актерским инстинктом, который требовал совершенного жеста.
Дж. Д. Сэлинджер («Над пропастью во ржи», 1951 год):
А по правде говоря, я и сам не понимал, зачем ей все это наговорил. Насчет поездки в Массачусетс, в Вермонт, вообще все. Наверно, я не взял бы ее с собой, даже если б она сама напрашивалась. Разве с такими можно путешествовать? Но самое страшное, что я искренне предлагал ей ехать со мной. Это самое страшное. Нет, все-таки я ненормальный, честное слово[333].
Джон Леггетт: Я был немного удивлен приглашением на вечеринку. Там был Сэлинджер. Вечеринка проходила где-то на Ист-Сайде, и на нее собралось много молодых людей, работавших в издательском бизнесе. Джо [Фокс, редактор издательства Random House] сказал: «Вот тот малый – Сэлинджер», и меня это взволновало. Потом Джо сказал мне: «Он идет на обед». Как раз тогда мы должны были разойтись по коктейльным вечеринкам, а затем отправиться всей толпой во французские рестораны в той части Манхэттена. Мы и отправились в ресторан, а там для нас сдвинули столы, и там, разумеется, был Сэлинджер. Он уселся за стол, а все мы трепетали в его присутствии. Он встал и промямлил кому-то, что ему надо позвонить по телефону. Исчез и больше не появился. Ушел и растворился в ночи. Он не хотел общаться с нами и быть настоящим человеком.
Лейла Хэдли Люс: Я познакомилась с ним очень, очень давно. Наверное, в 51-м или 52-м году. У нас было немного встреч. Думаю, пять или шесть. Он на семь лет старше меня. У меня был большой друг, которого звали С. Дж. Перельман, – замечательный юморист и автор журнала New Yorker. Он познакомил меня с Джерри потому, что тот упомянул о том, что интересуется дзэн-буддизмом. Сид думал, что я могу поговорить с Джерри о буддизме, но я не могла сделать этого, поскольку его интересовал дзэн-буддизм, медитативный вариант буддизма, а меня больше интересовала махаяна, разновидность буддизма, которая больше походит на нынешний тибетский буддизм. Сэлинджер сказал, что путешествия бессмысленны. Важны внутренние путешествия.
На первом свидании он приехал и забрал меня из дома, где жила моя мать, на углу 72-й и Парк-авеню. Он приехал. Очень, очень высокий. Очень тонкий. Вытянутый и худой, как подсвечник – я говорю о статуе работы Джакометти, а не о светильнике. У него были замечательные глаза, цвета черного кофе. Очень эксцентричный. Необычность его присутствия можно было ощутить внезапно. В темно-синем клубном пиджаке с тремя бронзовыми пуговицами Джерри выглядел очень опрятно. На нем была белая рубашка и полковой галстук в полоску – из тех, что впоследствии в одном из своих рассказов он назвал «полковыми цветами Восточного побережья», – и темно-серые брюки. Он выглядел очень элегантно и был отлично выбрит. И прическа была хорошей. У него были дивные черные волосы. Мы поехали к нему на квартиру – на первом этаже многоквартирного дома на 57-й улице и Второй или Третьей авеню. Кажется, это был дом 300 по 57-й Восточной улице. Квартира у него была очень опрятной. Очень чистой. Он хотел показать мне, где живет. В маленькой кухоньке все банки и стаканы были выстроены в парадном порядке. На стене висела фотография хозяина квартиры в военной форме. Мы немного поболтали. Он казался спокойным, даже застенчивым. Говорил он мало. Все вопросы личного порядка он отвергал. На самом деле, с ним было нелегко разговаривать. Я привыкла к людям, которые смеялись намного больше, рассказывали анекдоты и забавные вещи, но он был не такой. Он был очень серьезным и спокойным. Не задавал вопросов. Вопросы задавала я, потому что Джерри только что написал «Над пропастью во ржи». И многие его рассказы были опубликованы в New Yorker. Я была знакома с его творчеством и хотела расспросить его о его работе. Мы пообедали поблизости в итальянском ресторанчике, который ему нравился.
Итак, мне очень нравились его произведения. Я восхищалась талантом и хотела обнаружить личные особенности, которые, возможно, не вызывали восхищения, просто ради того, чтобы общаться с человеком, произведения которого меня действительно интересовали. Я хочу сказать, что я любила его произведения. Никто другой прежде не писал таких рассказов. «Хорошо ловится рыбка-бананка», «Лапа-растяпа», «Дорогой Эсме – с любовью и всяческой мерзостью». У него был новый, оригинальный голос. Всегда можно пересказать какой-нибудь рассказ Сэлинджера.
Я спрашивала: «Что вы собираетесь делать?» Или: «Что вы делали на прошлой неделе?» А он отвечал: «Знаете, это было тогда, когда Холден делал то-то и то-то». Он говорил: «Ну, Холдену нравился Метрополитен-музей. Можем сходить туда». «Холдену это понравилось бы» или «Холдену это не понравилось бы». Или: «Фиби это понравилось бы» или: «Ей бы это не понравилось». Он полностью идентифицировал себя с Симуром Глассом, Фрэнни и Холденом. Он говорил о них так, словно они были совершенно реальными людьми, и я начала ощущать, что они стали реальными и для меня. Он был единственным из известных мне писателей, который так говорил о своих персонажах.
Он говорил о [редакторах New Yorker Уильяме] Шоне и [Гарольде] Россе. А потом, на том же дыхании, начинал говорить о Холдене Колфилде, Эсме и обо всей семье Глассов – Симоре Глассе, Бесси Гласс или о Бу-Бу Таннебаум. Думаю, его рассказы были так хороши потому, что они осязаемы, находятся под напряжением, а выведенные в них люди реальны. Они очень живые. Некоторые люди пишут диалоги какими-то законсервированными словами. А его слова отличались удивительной свежестью.
