«Высокие каблуки» остроумно спародирована «Осенняя соната» Бергмана, а в «Возвращении» цитируется «Самая красивая» Висконти. Главную роль в этой картине играет Пенелопа Крус, для этого изящной красавице пришлось нарастить некоторые части тела, чтобы подчеркнуть народный тип женственности — в духе Анны Маньяни. Хотя Альмодовар не так уж часто называет Висконти среди своих ролевых моделей, его влияние огромно, ибо это один из авторов, сумевших включить мелодраму (любимый жанр Альмодовара) в пространство идеологического и авторского кино. «По Альмодовару, „стиль — вещь настолько многозначительная, что, если выдерживать его до конца, он становится вульгарным“. Спасением от диктата стиля становится кич. Хотя и „очень трудно отличить „дурной вкус“, полный изобретательности и юмора, от того вкуса, что просто дурен“, все-таки можно стать „Висконти кича“»[58].
Ларса фон Триера в начале его карьеры критиковали за формализм и эстетизм. В нем видели экзотический, невесть как произросший на северной почве «цветок зла», а визуальную красоту его фильмов связывали с атмосферой упадка, вдохновлявшей певцов европейского декаданса. Так, в «Элементе преступления» катастрофично само пространство, залитое водой, всемирный потоп, застой и гниение, своего рода «смерть в Венеции», скрывающая в заводях жертвы преступлений. Образ опасной Зоны переходит и в «Европу», будучи поднят здесь на оперные котурны в ключе «Гибели богов». Молодой интеллигентный американец немецкого происхождения полон доброй воли и желания открыть страну своих предков. Заокеанская непосредственность и добропорядочность сталкиваются с инфернальными духами Европы в ее больном сердце, на железной дороге, что служит кровеносной системой континента. Архаичные паровозы и вагоны, мрачные прокопченные тоннели, полуразгромленные станции служат отличной декорацией для интриги с участием забившихся в подполье фашистов. Жизнь дона Лукино Висконти ди Модроне продолжается — и во вдохновленных им фильмах, и, что не менее важно, в гипнотическом воздействии его личности, пробивающем пласты «утраченного времени».
* * *
Сдаю в издательство последнюю версию этой книги, сверяю фамилии, имена, цитаты и ссылки — в жуткие дни, когда российские ракеты летают над Киевом, Харьковом, Львовом и Одессой. Над моей первой родиной — Украиной. Поколение, к которому я принадлежу, удачливо избегало глобальных войн — и, казалось, на нашем веку их уже не случится. Мы считали опыт таких художников, как Томас Манн и Висконти, принадлежностью вчерашней истории, которой не суждено больше повториться. Мы чтили этот опыт, но не применяли к себе, думали — не пригодится. Мы ошиблись. Как ошибся Ашенбах из «Смерти в Венеции», который отказывался «заглядывать в бездны — и тогда бездны заглянули в него».
Все люди, даже гении, ошибаются; ни Манн, ни Висконти не исключения. Первый, уже будучи автором «Будденброков» и «Смерти в Венеции», 7 августа 1914 года, через неделю после начала Первой мировой, писал старшему брату Генриху, сразу безоговорочно осудившему войну: «Главное мое чувство — невероятное любопытство и, признаюсь, глубочайшая симпатия к этой ненавистной, роковой и загадочной Германии, которая, хоть доселе она и не считала „цивилизацию“ высшим благом, пытается, во всяком случае, разбить самое подлое в мире полицейское государство» [речь о России. — А. П.][59]. Но главная мишень немецкого оружия — не отсталая Россия, ставшая для Антанты лишь тактической союзницей, а передовые Франция с Великобританией, насаждающие рационалистическую, «плоско-гуманную» цивилизацию. Ради этой «правой» войны стоит пойти на любые лишения ради того «переворота в душах людей», который принесет победа над «женственно-изящной», «хвастливо-демократической» Европой, которую Манн сравнивает с парижской кокоткой.
Не напоминает ли это сегодняшние камлания идеологов «русской весны» и «русского мира»? Только то, что было в начале XX века экстравагантным, хоть и опасным вывертом европейской культуры, в XXI веке звучит почти пародийной, но оттого не менее зловещей архаикой.
На несколько лет поссорившись со старшим братом, Томас Манн забросил литературное творчество в пользу публицистики на тему войны и мира: их квинтэссенцией стала многостраничная книга «Размышления аполитичного». Парадоксально и даже по-своему забавно, что защиту своей родины Манн строит на «Дневнике писателя» Достоевского, который рассуждает про «особый путь» Германии, про ее «всегдашнее протестантство» против «крайнего западноевропейского мира». С точки зрения тогдашнего Манна, его родина отстаивала духовные ценности, а страны Антанты — пошлые идеалы прогресса. И потребовались несколько лет военной мясорубки, перемоловшей миллионы жизней, Германия должна была потерпеть позорное поражение и погрузиться во мрак распада и смутных 1920-х, прежде чем главный немецкий писатель проклял милитаризм, шовинизм, антисемитизм и зародившийся на их волне нацизм. Стоящую за этой трагедией культурную манипуляцию Манн хирургически препарировал в «Волшебной горе», а потом в «Докторе Фаустусе».
И Висконти, младший на поколение, не сразу стал тем, кем стал. Не разглядел поначалу темную сторону нацистских ритуалов, его влекла их «поднимающаяся сила», энергия единения и мужского братства. «Очарование зла» длилось недолго, вскоре Висконти выбрал антифашистскую позицию и отныне всегда был ей верен, но заблуждения юности помогли ему поставить спустя годы великую «Гибель богов», проникнуть в тайную сердцевину обличий зла, которых так много явилось в XX веке. С одним из них — коммунизмом — Висконти соприкоснулся чрезвычайно близко, но постепенно дистанцировался и от него тоже.
Сегодняшний российский народ — продукт десятилетиями длившихся социальных репрессий и генетических чисток, бездарных попыток приобщения к ценностям буржуазной демократии, наконец — объект беспрецедентной пропагандистской вакханалии последних лет. Результат этих экспериментов превзошел все ожидания. Из огромной части народа вытравлена эмпатия, извращено чувство справедливости, а стремление к истине легко удовлетворяется фейками. 1930-е породили синдром Павлика Морозова, пионера-стукача; в 2020-е мы лицезреем феномен отцов и матерей, готовых заложить своих детей за «неправильные взгляды» или отправить их в соседнюю страну «уничтожать нацистов».
Теперь много говорят об ответственности русской культуры и о ее отмене. Первое нужно и важно обсуждать, второе — скорее из области спекуляций. Тот же Манн писал о том, что «культура — это вовсе не противоположность варварства; часто это лишь стилистически цельная дикость». И, возможно, к русской культуре (как и, в определенном приближении, к немецкой) сказанное относится больше, чем ко всем другим. Вместе с тем, как бы ни был тонок слой этой культуры, лишь она — а вовсе не ее отмена — дает шанс на искупление.
Русская культура с опозданием на век ждет своего Манна и своего Висконти. Только дождется ли?
Библиография
Шитова В. Лукино Висконти. М., 1965.
Соловьева И., Шитова В. Четырнадцать сеансов. М., 1981.
Делёз Ж. Кино. 1983, 1985.
Лукино Висконти. Статьи. Свидетельства, Высказывания. М., 1986.
Висконти о Висконти. М., 1990.
Скифано Л. Висконти. Обнаженная жизнь. М., 2015.
Tatarkiewicz A. W labiryncie.
