martyr[869], след<овательно>, он должен быть доволен. Я и не позволяю себе горевать за него. Но вопрос в том, какая из этого польза и чем виноваты посторонние лица, которых теперь будут таскать?[870]
Слово «мученик», написанное по-французски, выделяется как «чужое слово», взятое автором из лунинского лексикона и указывающее на дистанцированное отношение к нему Пущина.
Якушкин отвечал более резко:
Он хотел быть мучеником; но чтобы мочь и хотеть им сделаться, нужно было бы прежде всего быть способным на это. По хорошо известным причинам этого никогда не будет у Лунина. Государственный преступник в 50 лет позволяет себе выходки, подобные тем, которые он позволял себе в 1800 году, будучи кавалергардом; конечно, это снова делается из тщеславия и для того, чтобы заставить говорить о себе[871].
С такой оценкой не согласился С. П. Трубецкой, который пытался не осудить, а понять Лунина:
Тщеславие не может заставить человека желать окончить свой век в тюрьме, тогда как религиозные понятия могут возбудить желание мученичества. И я полагаю, что в Лунине было что-нибудь подобное[872].
Лунин и его оппоненты живут в различных измерениях, и каждая сторона имеет свою правду. Можно легко понять беспокойство Пущина за «посторонних лиц». Однако для Лунина, являющего собой высокий образец религиозного и гражданского служения, жизнь измеряется другими критериями. Он живет в согласии с собственным пониманием свободы и счастья, которые имеют для него абсолютный смысл, не связанный с сиюминутной реальностью.
Свобода соединяет человека с обществом, она внутренне присуща общественному развитию, так как, в терминологии Лунина, является «органической идеей» и в силу этого рано или поздно одержит неизбежную победу над деспотизмом. Свободным можно быть только в свободном обществе. Религиозным коррелятом свободы является счастье. Оно не зависит ни от каких внешних обстоятельств. Поэтому счастливым человек может быть везде. Более того, в условиях физической несвободы (заключения, ссылки) ощущение счастья может возрастать, так как ограничение общественных отношений усиливает связь человека с Богом – то единственное, что способно дать человеку счастье.
Проблема счастья становится одной из центральных в сибирских сочинениях Лунина.
Удивительное дело, – пишет он сестре, – как постепенно приходит счастье! чем ближе конец моего пути, тем более попутен мне ветер[873].
Истинное счастье – в познании любви к бесконечной истине[874].
Поскольку высшая Истина неподвластна ограниченному рассудку человека, он познает ее через относительные истины, в которых та проявляется.
Положительные истины превышают человеческий разум. Мы постигаем их только отчасти, видим гадательно как сквозь тусклое стекло (I Cor. XIII. 12). Впрочем, нужно только знать, есть ли они или нет. Для этого мы имеем свидетельства, которые суть относительные истины. Свидетельства ведут к <…> распознанию истинной церкви[875].
При этом относительные истины даже при видимом противоречии друг другу не перестают быть свидетельствами абсолютной истины. Главное заблуждение протестантов «не в том, что они следуют чему-то ложному, а в том, что следуют одной истине, отвергая другую»[876].
Одним из примеров противоположных истин, приводимых Луниным, является следующее умозаключение:
Католическая церковь непогрешима: люди, к ней принадлежащие, грешны. Эти истины противоположны, но друг друга не исключают[877].
Истина и счастье не даются человеку в готовом виде, но могут быть обретены везде, где совершается необходимая внутренняя работа, где человек руководствуется высокими примерами церковной истории. В борьбе с собственными страстями, в очищении души от всего земного Лунин выковывал свою личность. И чем тяжелее становились внешние условия, тем ощутимее являлись результаты:
Тело мое страждет в Сибири от холода и лишений, но дух, освободившийся от сих жалких пут, странствует по равнинам вифлеемским, делит с пастухами их бдение и вместе с волхвами вопрошает звезды. Всюду нахожу я истину и всюду – счастье[878].
Политические идеи Лунина освящались его религиозностью, а его вера получала оправдание его политической деятельностью.
Суть расхождений религиозных взглядов Лунина и Чаадаева можно пояснить словами И. С. Гагарина, сказанными им по другому поводу:
…видеть в католической церкви учреждения и принцип, служивший основанием развития европейского общества и европейской цивилизации, и признавать истину и Божественную миссию этой Церкви – суть две совершенно разные вещи[879].
Для Чаадаева характерен первый подход, для Лунина – второй.
Для Чаадаева католичество – «начало социальное прежде всего»[880]. Для Лунина католичество – начало скорее индивидуальное. Чаадаев проповедует, но не исповедует католицизм. Лунин, наоборот, исповедует, но не проповедует. Католицизм для Чаадаева важен прежде всего своей содержательной стороной, для него «это религия вещей, а не форм». Для Лунина, наоборот, это религия форм, соблюдение которых является обязательным условием спасения. При этом Лунин никогда не связывал будущее благополучие России с распространением католицизма в ней: это привело бы к построению очередной религиозной утопии. Между тем сознание Лунина глубоко реалистично. Осуждая зависимость религии от политики, он в то же время не стремится к установлению обратной зависимости, что делает его мысль свободной и необычайно гибкой. Поиск истины для Лунина важнее построения законченной идеологической схемы. Это рельефно выделяет его идеи на фоне современных ему религиозно-философских и социально-политических систем.
Глава девятая
«Билет на вход» Ивана Карамазова
В главе «Бунт» Иван Карамазов, приведя в разговоре с братом Алешей примеры жестокого обращения с детьми как доказательство тезиса «Христова любовь к людям есть своего рода невозможное на земле чудо», заключает:
Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю[881].
Исследователи давно установили цитатный характер этого высказывания. Подытоживая наблюдения предшественников, В. Е. Ветловская пишет:
Слова героя перекликаются с мотивами стихотворения Шиллера «Резиньяция» (1784) в переводе Г. П. Данилевского:
Моя весна прошла;
Безмолвный Бог, о, плачьте! преклоняет, —
Безмолвный Бог мой светоч погашает,
И греза отошла.
Я пред тобой, о вечности равенство!
У полных тайных врат…
Возьми свою расписку на блаженство:
Она цела – не знал я совершенства;
Возьми ее назад[882].
Имя Шиллера неоднократно встречается на страницах романа, и оно очень важно для понимания многих мест. Однако в данном случае, думается, Шиллер ни при чем. Дело даже не в том, что отсутствует текстуальное совпадение, позволяющее говорить о цитате или аллюзии. В «расписке на блаженство» (Vollmachtbrief zum Glüke; в других переводах:
