«вполне понятным» в данном случае подразумеваются христианские истины.
Итак, ум Ивана столкнулся с проблемой, решить которую он не смог. Это и стало причиной возвращения билета.
Однако функции цитаты из Местра в романе Достоевского этим не ограничиваются. Она позволяет лучше понять истоки представлений Ивана о христианстве. Его христианские воззрения отражены в двух текстах, автором которых он является: в статье о церковном суде и в легенде о Великом инквизиторе. Первый текст ставит вопрос о взаимоотношении церкви и государства. Как замечает рассказчик, статья была написана «по предмету, по-видимому, вовсе ему незнакомому» и «между тем многие из церковников решительно сочли автора за своего. И вдруг рядом с ними не только гражданственники, но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать. В конце концов некоторые догадливые люди решили, что статья сия есть дерзкий фарс и насмешка»[887].
Читателю, таким образом, не поясняется, была ли двусмысленность статьи следствием некомпетентности Ивана или же сознательной насмешкой. В келье старца Зосимы Иван, по наблюдению Алеши,
«скромно и сдержанно, с видимой предупредительностью и, по-видимому, без малейшей задней мысли» дважды изложил содержание своей статьи. Утверждение Ивана, что «церковь должна заключать сама в себе все государство, а не занимать в нем лишь некоторый угол»[888],
вызвало противоречивые отклики у слушателей.
Совершенно справедливо! – твердо и нервно проговорил отец Паисий, молчаливый и ученый иеромонах. – Чистейшее ультрамонтанство! – вскричал Миусов, в нетерпении переложив ногу на ногу[889].
У современных исследователей также нет единого мнения насчет содержания статьи Ивана. В. Е. Ветловская сводит ее содержание к ультрамонтанству[890], а А. М. Буланов возводит ее истоки к учению славянофилов и, в частности, А. С. Хомякова[891]. Казалось бы, Иван действительно издевается над своими читателями и слушателями, внушая им двусмысленные идеи. Но вот слово берет старец Зосима, не читавший (что характерно) статьи Ивана, и излагает свое понимание проблемы. В том, что он далек от мысли дурачить аудиторию, сомнений нет. Но неожиданным образом реакция на его изложение та же самая, что и на изложение Ивана.
– Да что же это в самом деле такое? – воскликнул Миусов, как бы вдруг прорвавшись, – устраняется на земле государство, а церковь возводится на степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это архиультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!
– Совершенно обратно изволите понимать! – строго проговорил отец Паисий, – не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет[892].
Таким образом, проблема взаимоотношения церкви и государства в том виде, как она представлялась Достоевскому, была диаметрально противоположной и одновременно очень близкой к ультрамонтанским идеям. Не случайно сам Достоевский у современников вызывал ассоциации с Местром. Так, например, музыкальный критик Г. А. Ларош на страницах газеты «Голос» (19 мая 1876 года) писал по поводу «Дневника писателя»:
Как видите, у нас, русских, есть свой граф Жозеф де Местр. Стыдиться нам его нечего: по силе таланта он не только не уступает французскому, но и далеко превосходит его[893].
Местр более чем за полстолетия до официального принятия догмата о непогрешимости папы в своих сочинениях открыто проводил эту идею. Однако непогрешимость папы Местр понимает не в сакральном смысле, как некую прерогативу, ниспосланную свыше, а вполне рационально – как неотъемлемое свойство любой верховной власти. По Местру, любая власть, независимо от того, идет ли речь о монархии, республике или церкви, является абсолютной и непогрешимой – в противном случае она не власть:
Всякая верховная власть действует по необходимости как непогрешимая, ибо любая власть абсолютна, а с того мгновения, как против нее можно восстать под предлогом ее заблуждений или несправедливостей, верховной власти более не существует (II, 2).
В качестве главного аргумента, подтверждающего это положение, Местр приводит судебную сферу:
Разве не очевидно, что и в судебной сфере, являющейся лишь частью общей системы управления, непременно должна существовать особая власть, которая судит, но не подлежит суду сама, – и именно потому, что решение свое выносит она именем высшей власти, органом и голосом коей считается? Как бы мы ее ни рассматривали, как бы ни называли эту высшую судебную власть, в любом случае должна существовать такая инстанция, которой мы уже не вправе заявить: Вы совершили ошибку (II, 30).
В свете этого аргумента спор о церковном суде в романе Достоевского приобретает не частноправовой характер, а затрагивает важнейшие вопросы взаимоотношения церкви и государства. С точки зрения старца Зосимы, пока право суда остается за государством, церковь выполняет функцию «отеческого назидания» преступнику:
Мало того, даже старается сохранить с преступником все христианское церковное общение: допускает его к церковным службам, к святым дарам, дает ему подаяние и обращается с ним более как с пленным, чем как с виновным[894] (XIV, 60).
Иными словами, государство карает преступление, церковь спасает человека. Кара государства имеет механический характер, основана на внешнем принуждении и в силу этого не способна затронуть совесть преступника. Поэтому
число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем более нарастает. И выходит, что общество совсем не охранено, ибо и отсекается вредный член механически и ссылается далеко, с глаз долой, но на его место тотчас появляется другой преступник, а может, и два другие[895].
Механическая борьба государства с внешним проявлением зла, по мысли старца, не способствует увеличению добра в мире, так как не затрагивает души и совести человека. Поэтому государство второстепенно по отношению к церкви, а сама власть для церкви является дьявольским искушением.
Местр также ставил церковь выше государства и церковный суд считал той высшей «инстанцией, которой мы уже не вправе заявить: Вы совершили ошибку». На первый взгляд, здесь нет расхождения с представлениями Достоевского о соотношении церкви и государства, и поверхностный взгляд западника и антиклерикала Миусова вполне мог усмотреть в аналогичных рассуждениях не только Ивана Карамазова, но и старца Зосимы «ультрамонтанство». В действительности же различие заключается в самом характере церковного суда, как его понимали Местр и Достоевский. Утверждая приоритет папской власти над светской, Местр апеллирует в первую очередь к истории. Поскольку христианство приходит на смену язычеству, то и власть императоров, имеющая языческое происхождение, уступает власти римских пап: «Константин уступил Рим папе» (II,
