196). Достоевский увидел в этом «третье диаволово искушение»[896], перед которым римская церковь не устояла: «Церковь, замутив идеал свой, давно уже и повсеместно перевоплотилась там в государство»[897].
Для Местра верховная власть папы самая оправданная и обоснованная из всех верховных властей в Европе. Она не только не стала результатом искушения, но, напротив,
папы превратились в светских государей незаметно для себя и даже, строго говоря, против своей воли. Действие незримого закона возвысило римский престол, и глава вселенской церкви, можно сказать, родился сувереном. С плахи мучеников взошел он на трон (II, 194).
Это особый тип власти, который «по самой своей природе наименее зависим от капризов политики». Обладающий ею «принадлежит к духовному сословию», «никогда ничего не требует для себя» и т. д. И хотя личные потребности пап более чем скромны, а их владения ничтожны, тем не менее они, по мнению Местра, «не уступают и даже превосходят своим могуществом многих венценосцев Европы» (II, 192). Причем речь идет не только о духовном могуществе, но и о вполне реальном. Папам принадлежит исключительное право освобождать народы от присяги их государям.
Верховная светская власть может контролироваться духовной властью, которая в некоторых случаях вправе освобождать подданных от присяги (II, 180).
В таком случае папа как высший судья на земле отрешает тирана от церкви, и, следовательно, тот в глазах народа лишается властных полномочий и считается низложенным. Здесь нетрудно разглядеть перевернутые просветительские представления о народном суверенитете и праве народа на расторжение общественного договора в случае его нарушения правительством. У Местра в роли народа выступает папа, а вместо общественного договора – «духовная власть, великие прерогативы которой установлены божественным откровением» (II, 177). Возможно, отсюда идут представления Достоевского о связи папы с социалистическим и революционным движением:
Католичество <…> обратится к народу, ибо некуда идти ему больше, обратится именно к предводителям наиболее подвижного и подымчивого элемента в народе, социалистам. Народу оно скажет, что все, что проповедуют им социалисты, проповедовал и Христос[898].
Местр, вошедший в историю общественной мысли как один из наиболее ярких обличителей революций, не принимал их не из-за творимого насилия, а из-за атеизма. Само насилие он не только признавал, но и видел в нем суть исторического процесса. И власть папы, как и любую власть, он считал насильственной по преимуществу. Весь вопрос заключался в степени насилия и во имя чего оно производится.
Вся человеческая история, – писал Местр, – вопиет о том, что революции, начатые мудрейшими людьми, завершают безумцы; что творцы революций непременно становятся их жертвами; и что все усилия народов завоевать свободу или расширить ее почти всегда оканчиваются цепями. Со всех сторон – одни лишь бездны.
И далее:
Я никогда не утверждал, будто абсолютная власть, в какой бы форме она ни существовала, не влечет за собой громадных неудобств. Напротив, я недвусмысленно их признаю и ничуть не намерен преуменьшать. Я лишь говорю, что мы в данном случае оказываемся меж двух бездн (II, 174–175).
Образ «двух бездн» – один из важнейших образов «Братьев Карамазовых». Вполне возможно, что при всей своеобразной для Достоевского трактовке этого образа он, как и «входной билет», восходит к текстам Местра. Митя Карамазов, по словам прокурора Ипполита Кирилловича, «может созерцать две бездны и обе разом!»[899]. Сам Митя помещает эти окружающие человека бездны внутрь его души:
Иной высший даже сердцем человек и с умом высоким начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны[900].
Эти слова перекликаются со словами Местра:
Просвещение, возвышающее человека до ангела, в то же время открывает в нем самом отвратительные склонности, превращающие его в зверя (IV, 67).
Однако идея глубокой противоречивости человеческой души, видимо, не очень занимала Местра. Почти во всех своих произведениях он ведет напряженную полемику с просветительской идеологией, представляющей человека добрым от природы. Как это часто бывает в процессе полемики, не опровергая, а переворачивая тезисы противника, Местр утверждает: «Человек зол, ужасно зол» (IV, 174–175). Тем самым он, как и просветители, считает, что все люди одинаковы по своей сути. Всю человеческую историю Местр объясняет теорией первородного греха:
Первородный грех, объясняющий все и без которого ничто не объяснимо, воспроизводится, к несчастью, ежеминутно, хотя и вторичным образом (IV, 61).
Поэтому в церкви он видит в первую очередь сдерживающую и карающую силу:
В Средние века народы имели у себя лишь бессильные или презираемые законы и испорченные нравы. А значит, необходимо было искать узду где-то вовне. Эта узда была найдена в авторитете папы, и ни в чем другом она заключаться не могла. Следовательно, произошло то, что и должно было произойти (II, 257)[901].
Отсюда тянутся нити к легенде о Великом инквизиторе, представляющей собой во многом пародию на представления о человеке как о злом и простом существе, а также о церкви как «внешней узде» для испорченных нравов. Ее автор, Иван Карамазов, по признанию самого Достоевского, страдает «именно оттого, что он в изображении своего первосвященника с мировоззрением католическим, столь удалившимся от древнего апостольского православия, видит воистину настоящего служителя Христова». Как только христианство, по мнению Достоевского, начинает решать социальные проблемы, оно тут же вырождается в социализм и атеизм, а «высокий взгляд христианства на человечество понижается до взгляда как бы на звериное стадо»[902].
Именно такой взгляд сформировался у Ивана Карамазова, и скрытая цитата из Жозефа де Местра позволяет обнаружить один из истоков мировоззрения героя.
Глава десятая
«Наши вероисповедные перегородки до неба не доходят»
(Жозеф де Местр и Владимир Соловьев о единстве церквей)
Среди большого количества статей (около 200), написанных Владимиром Соловьевым для «Энциклопедического словаря Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона», есть статья о Жозефе де Местре[903]. Сам по себе этот факт мало о чем говорит. Но если учесть интерес Соловьева к католицизму[904], то можно было бы предположить, что Местр, один из выдающихся пропагандистов католицизма и поборников папской власти, каким-то образом вписывается в круг его религиозных взглядов. Между тем имя Местра не встречается в работах Соловьева о католической церкви. Для выяснения причины этого отсутствия нужно ответить на два вопроса: как религиозные взгляды Соловьева соотносятся со взглядами Местра? Когда Соловьев познакомился с сочинениями Местра?
Интерес к проблемам католицизма и папства у Соловьева появляется весной 1882 года, о чем он сообщал И. С. Аксакову в февральском
