затронул и не мог затронуть ее божественного единства – «наши вероисповедные перегородки до неба не доходят»[917]. Ни обвинение католиков в
цезарепапизме со стороны православных, ни обвинение православных в
папоцезаризме со стороны католиков не имеют под собой догматической основы. Точно так же спор о высшем церковном авторитете, который католики видят в папе, а православные во Вселенских соборах, не является неразрешимым: «Это различие и контраст, но не противоречие»[918]. Соловьев подчеркивает, что «соборность всегда признавалась и представителями церковного единовластия – римскими папами»[919].
Подтверждение этой мысли можно встретить, в частности, у Местра, который, по его собственному признанию, «и в мыслях не имел оспаривать высшую прерогативу Вселенских соборов» (II, 16). Местр даже допускал,
что Вселенский собор выше папы. Поскольку подобного рода собор без участия папы невозможен, то если кто-то скажет, что папа и епископат в своей совокупности выше папы – иначе говоря, что папа не вправе самостоятельно изменить догмат, установленный им и собравшимися на Вселенский собор епископами, – то и папа, и здравый смысл в этом согласятся (II, 20).
Местр вряд ли стал бы отрицать богочеловеческий характер церкви, во всяком случае, он возражает тем, кто видит в церкви «человеческое строение», а во главе ее – «обычного человека» (II, 153). Но это ему нужно не для уяснения диалектики двойной природы, а для отождествления церкви и папы и подчеркивания их неизменной сущности.
В сентябре 1886 года Соловьев в письме к хорватскому католическому епископу Й. Ю. Штроссмайеру, излагая свой проект объединения церквей, продолжает мысль об отсутствии догматических разногласий между католицизмом и православием:
Нас объединяет с католицизмом то, что мы сами признаем абсолютной и незыблемой истиной, в то время как от католического единства нас отделяют только мнения, не имеющие никакого высшего авторитета даже в глазах авторов (auteurs) и виновников (fauteurs) этих мнений[920].
Еще в книге «Великий спор и христианская политика» Соловьев утверждал:
Православный Восток никогда не может быть обращен в латинство, ибо в таком случае Церковь Вселенская превратилась бы в церковь Латинскую и само христианство потеряло бы свое собственное значение в человеческой истории[921].
В письме к Штроссмайеру он более отчетливо проводит противопоставление римской (Romana) и латинской (Latina) церквей:
Римская церковь – это название центра для всей окружности; Латинская, она обозначает только половину, большой сектор круга, который не должен решительно никогда поглощать все.
Соответственно этому делению папа выступает и в роли римского епископа, и в роли патриарха Запада. При этом Соловьев призывает «не забывать, что было время, когда римский епископ говорил по-гречески»[922]. Местр же, со своей стороны, подчеркивает именно латинский характер римской церкви, которая через латинский язык действительно является всеобщей: «Какая высокая идея – вселенский язык для вселенской церкви!» (II, 160).
В этом же письме Соловьев впервые затрагивает вопрос о непогрешимости папы, говорящего ex cathedra. И хотя Соловьев в теории сохраняет паритет между Западными и Восточными церквями, тем не менее практически он уже склоняется в сторону католицизма, чему способствует ряд обстоятельств: неприятие его экуменических идей русским духовенством, отсутствие возможности печатно выражать и отстаивать свои религиозные идеи в России и, возможно в первую очередь, внушающая ему доверие личность папы Льва XIII – «великого римского понтифика (которого древнее пророчество выделило в ряду пап мистическим наименованием „Lumen in coelo“[923])».
Поэтому Соловьев заявляет, что в практическом плане он не настаивает на разграничении римского епископа и восточного патриархата:
Для нас речь идет не о том, чтобы защищать свои права, а о том, чтобы принять отеческую любовь[924].
Дальнейшее развитие эти мысли получили в парижской публикации книги «Россия и Вселенская церковь» и в сопровождающих ее сочинениях на французском языке, также опубликованных в Париже: «Русская идея» и «Владимир Святой и христианское государство» (1888). В отличие от предшествующих работ в них уже не содержится противопоставления ни папства и папизма, ни римской и латинской церквей. Зато появляется другое противопоставление: «Истинное православие русского народа – лжеправославие богословов и антикафоликов». Истинное православие – это вера, принесенная на Русь Владимиром Святым: «Он принял христианство в его целом и был проникнут во всем своем существе нравственным и социальным духом Евангелия»[925], но «русский народ в лице Святого Владимира купил евангельскую жемчужину, всю покрытую византийской пылью». Ответственность за раскол полностью ложится на Византию:
Не на Западе, а в Византии первородный грех националистического партикуляризма и абсолютистского цезарепапизма впервые внес смерть в социальное тело Христа[926].
Папство для Соловьева, как и для Местра, «есть положительное начало, реальное учреждение». Оно вносит монархический принцип в церковную организацию, так как
Церковь Христа не может быть основана на демократии <…> Один человек, который с помощью Божией отвечает за всех, вот конститутивное основание Вселенской Церкви. Она зиждется не на всевозможном единодушии всех верующих, не на всегда сомнительном соглашении собора, но на реальном и живом единстве князя апостолов[927].
Догмат о непогрешимости лишь фиксирует сложившееся еще за четырнадцать веков до его официального принятия реальное положение вещей. Соловьев имеет в виду папу Льва I, который «не допускал, чтобы Вселенский собор мог постановлять какие-либо определения по вопросам догмы, уже разрешенным папою»[928].
Утверждая монархический характер христианской церкви, непогрешимость римского папы, а также возлагая ответственность за расколы на Византию и Реформацию и уравнивая их в протестантизме, Соловьев сближается с Местром[929]. Их взгляды на эти вопросы почти совпадают. Непогрешимость папы для Местра совершенно очевидна. Она проистекает из природы власти вообще:
Ни человеческое общество не может существовать без правительства, ни правительство без верховной власти, ни верховная власть без непогрешимости; и эта последняя привилегия столь непреложным образом необходима, что мы вынуждены предполагать ее даже в светской верховной власти (где ее нет) – иначе человеческое общество распадется. Церковь не претендует на что-либо большее по сравнению с прочими властями, хотя имеет над ними громадное преимущество, ибо с одной стороны перед нами непогрешимость, которую предполагает человек, а с другой – непогрешимость, которую обещал Бог (II, 157).
Логика Местра заключается в следующем. Если допустить, что власть ошибается, значит, ей можно не подчиняться, а если ей можно не подчиняться – значит, это уже не власть. Любая власть одновременно абсолютна и ограничена. Если власть монарха абсолютна по отношению к его подданным, то она ограничена по отношению к власти папы, который имеет право в исключительных случаях освобождать подданных
