учитывал ли Гиляров каким-то образом идеи Местра, в чем его подозревает Соловьев, но сам он настаивал на том, что его «мнение не заимствовано и не вычитано; но оно есть часть целого мировоззрения <…> систематически последовательного»[940].
Местр же, в отличие от Гилярова, не был ни систематическим, ни последовательным защитником предрассудков. Он, действительно, в сочинениях, посвященных Французской революции, а также в более ранних, оставшихся незавершенными трудах («Рассмотрение сочинения Ж.-Ж. Руссо о неравенстве между людьми» и «Исследование о суверенитете») выступает как защитник предрассудков. Но важно понимать, что эти работы писались в ходе самой революции по горячим следам и несут на себе отпечаток ожесточенной полемики с просветителями, видевшими смысл своей деятельности главным образом в борьбе с предрассудками. Местр считал своим долгом выступить в защиту предрассудков уже только потому, что Вольтер и Руссо, каждый по-своему, стремились их искоренить.
Но совершенно другое отношение к предрассудкам встречаем в более поздней книге Местра «О папе». Здесь он осуждает религиозные предрассудки с не меньшим пылом, чем Вольтер, правда в противоположном смысле. Считая предрассудки «разновидностью сумасшествия» (une espèce de démence), Местр писал, что «религиозные предрассудки ужасны, и каждый наблюдатель, который их изучал, не без основания приходил в ужас» (II, 480).
Однако, в отличие от Вольтера, Местр имеет в виду не католическую церковь, а нежелание признать ее единственным и несокрушимым оплотом правды.
Косвенным подтверждением того, что Соловьев к моменту написания статьи еще не был знаком с сочинениями Местра, может служить и его письмо к брату М. С. Соловьеву от марта 1887 года. В этом письме Соловьев рекомендовал для понимания «источников славянофильского учения о Церкви» «познакомиться с французской школою традиционалистов, главные представители коей суть de Bonald и Lamennais (в первую эпоху его деятельности, а именно в сочинении „Sur l’indifférence en matiére de religion“[941])»[942]. Весьма красноречиво выглядит отсутствие имени Местра, которое среди «французских традиционалистов» (так Соловьев называет ультрамонтанских мыслителей) обычно упоминается на первом месте. Вряд ли Соловьев забыл бы его упомянуть, если бы был знаком с его трудами.
Однако независимо от того, читал Соловьев к этому времени Местра или нет, он понимает, что Местр намного сложнее и глубже его русских последователей:
Многосложное воззрение Местра, состоящее не из одних только бесчеловечных тенденций, его рассуждения, часто фальшивые, но всегда тонкие, а иногда и глубокомысленные, не могут быть доступны и привлекательны для наших обскурантов[943].
Для них понятнее, с точки зрения Соловьева, идеи современного им эпигона Местра, Гастона Бержере, автора книги «Принципы политики», о которой в статье Матвеева говорилось:
Книга Бержере возбудила у нас общее внимание – она представляет любопытные параллели со взглядами де-Местра на многие политические вопросы. Так, например, Бержере трактует об отношениях власти, правительства к народу весьма сходно с де-Местром. Он повторяет многие из положений этого последнего, хотя в несколько иных выражениях[944].
Бержере последовательно отрицал принципы свободы и демократии. Демократическому лозунгу – свобода, равенство, братство – он противопоставлял монархический принцип: иерархия, привилегия, отбор, – который, в свою очередь, является мирским аналогом церковного принципа: вера, надежда, милосердие. Если монархическая власть проявляет себя через иерархию, то церковная власть – через веру. Народная власть, отвергшая монархию и церковь, считает собственным принципом свободу. Но, как пишет Бержере, ни одно государство и ни один народ не может обойтись без веры, поэтому «современный народ сильно заблуждается, если считает себя лишенным веры: отрицание религии становится его религией»[945].
Из этого следует, что принцип политической свободы является всего лишь призрачным отрицанием подлинной церкви и подлинной государственности. Фактически ни вера, ни иерархия не уничтожаются, а лишь приобретают аномальные формы. Точно так же принцип равенства является искажением религиозной надежды:
На что можно было бы надеяться в обществе, где установлено равенство? Никто не может подняться выше общего уровня, остается только пассивно испытывать на себе случайности общей судьбы. Надежда, наоборот, направлена на то, чтобы реализовать многочисленные неравенства. Какое бы высокое или низкое положение мы ни занимали, мы всегда можем опасаться спуститься ниже или стремиться подняться еще выше. Церковь это настолько хорошо понимает, что не исключает надежду даже в аду, и на небе она допускает различные степени приближения к Богу[946].
И наконец, принцип братства является искажением принципа милосердия:
И то и другое имеют целью заставить богатого делиться с бедным, но братство пробуждает мысль о том, что кто-то требует, в то время как милосердие пробуждает мысль о том, что кто-то дает. Первое – это право реквизиции, соответствующее обязательной повинности, второе устанавливает обязанность помогать, но не признает права на помощь[947].
В отличие от Бержере Местр не был последовательным противником свободы и не противопоставлял ей ни церковь, ни монархию. Его взгляды на природу общества и человека формировались под воздействием и в полемике с Руссо, полагавшим, что индивидуальная свобода растворяется в общей воле при вступлении человека в общество. Общественная свобода достигается ценой самоограничения ее отдельных граждан, причем степень этого самоограничения прямо пропорциональна количеству людей, образующих общество. Местр, как и Руссо, был сторонником общественной свободы, обеспечиваемой умеренным и законным монархическим правлением. Но, в отличие от Руссо, он не считал, что человек рождается свободным и является добрым от природы. По его мнению,
человек по своей природе существо одновременно нравственное и испорченное, праведное в своем разуме и порочное в своей воле, по необходимости нуждается в правителе; в противном случае человек был бы одновременно общественным и неспособным к общественной жизни, а общество являлось бы одновременно необходимым и невозможным (II, 167).
Наилучшим правителем, сдерживающим злую природу человека, является католическая церковь, которая, подобно «гражданской религии» Руссо, выражает общую волю. Таким образом, если Руссо выступает за секуляризацию религии, то Местр требует сакрализации государства. Его «политическая теология» строится «…весьма традиционным образом: алтарь есть основа трона»[948].
Личность рождается внутри общества и является его частью подобно тому, как орган является частью живого организма. Степень его свободы определяется степенью свободы общества. В этом смысле Местр вполне совпадал с Руссо, ставившим «общую волю» выше «воли всех» и отдававшим предпочтение общественной свободе перед индивидуальной. Для Соловьева такой взгляд на соотношение личности и общества был неприемлем. В правильно организованном обществе, будь то семья, нация или государство, он видел прежде всего возможность для свободного развития личности. «При подавленности личного начала из людей образуется не общество, а стадо»[949].
Эти слова могут направлены в равной степени и против Местра, и против
