Руссо.
В 1897 году Соловьев пишет о Местре статью для «Энциклопедического словаря». Его осведомленность в идеях Местра теперь уже не вызывает сомнений. Статья состоит из двух частей. Вторая часть, посвященная социально-политическим воззрениям Местра, почти полностью повторяет соответствующую главу из работы «Славянофильство и его вырождение» с теми же цитатами из «Русского вестника». Первая же, о религиозных взглядах Местра, написана заново уже непосредственно по его текстам.
Идею непогрешимости папы, разделяемую Соловьевым, Местр трактует в основном в церковно-историческом и морально-философском плане, оставляя в стороне собственно религиозные аспекты. Для Соловьева непогрешимость папы определяется полномочиями, которые Христос дал апостолу Петру при основании церкви. Для Местра, по мнению Соловьева, непогрешимость папы происходит из непогрешимости власти вообще и поэтому «основания чисто религиозные отступают на второй план перед соображениями смешанного церковно-политического характера»[950].
На первый взгляд, Соловьев точно передает мысль Местра, полагавшего, «что папа претендует лишь на ту непогрешимость, которая признается за всеми государями» (II, 140).
Но при этом Местр подчеркивает, что речь идет только о политической стороне дела («Отвлечемся, если угодно, от догмата и рассмотрим только политическую сторону дела», II, 139–140), давая понять тем самым, что имеются и чисто религиозные основания для признания непогрешимости папы. Кроме того, признавая любую власть абсолютной и непогрешимой, Местр специально оговаривает, что, во-первых, это не относится к деспотизму[951], а во-вторых, абсолютной власти во всех смыслах этого слова не существует, так как
все земные власти ограничивают друг друга через взаимное противодействие: Господь не пожелал сообщить нашему миру бо́льшую степень совершенства, хотя и оставил на одной стороне знаки достаточно ясные, чтобы можно было узнать его руку (II, 154).
Власть монарха ограничивается властью папы:
Авторитет пап был избранной и законно установленной властью в Средние века, для того чтобы служить противовесом светской верховной власти и сделать ее сносной для людей (II, 256).
Но и власть папы не является неограниченной. На вопрос «Что же остановит папу?» Местр отвечает:
ВСЁ – каноны, законы, национальные обычаи, верховные органы власти, высшие суды, народные собрания, давность, увещевания, переговоры, долг, страх, благоразумие и более всего – царствующее над миром мнение (II, 153).
И хотя монархию Местр считал «самым лучшим, самым прочным и самым естественным для человека образом правления» (II, 442), он допускал даже (правда, в качестве гипотезы) всемирную республику, сплоченную религиозным братством и управляемую «высшей духовной властью» (II, 274)[952]. Внутри этой республики вполне могли существовать национальные религиозные особенности, не противоречащие догматам, но отражающие исторически сложившиеся народные обычаи и законы. Продолжая эту мысль, Местр пишет:
Если когда-нибудь (это чистое предположение) святой престол решился бы их нарушить, то нация может защищать эти обычаи и особые законы с достойной уважения твердостью. Все согласны в том, что папа и сама церковь, соединенная с ним, могут ошибаться во всем, что не относится к догматам или не связано с ними (II, 154–155).
Нация таким образом получает свободу в составе единой католической церкви. Примерно так же мыслил и Соловьев, считая церковь условием для национального развития. Но мысль Соловьева шла дальше, и само национальное развитие он понимал как условие для свободного развития личности. Поэтому он критически относился к утверждению Местра, что свобода заключается в «полном поглощении личности народом и государством»[953].
Однако мысль Местра об отказе от индивидуальной свободы может получить и другую интерпретацию. Поглощение личности народом и государством у Местра является не формой насилия, а скорее результатом разумного и свободного самоотречения. В этом он близок к Руссо. Точно так же понимал эту мысль и П. Я. Чаадаев, когда писал, что «высшей степенью человеческого совершенства» было бы полное «лишение себя своей свободы». Ощущению собственной воли, превращающей человека в «обособленное существо», Чаадаев противопоставляет более «глубокое сознание своей действительной причастности ко всему мирозданию»[954]. Отказ от индивидуальной свободы не означает погружение человека в мир необходимости. Напротив, только максимальное совпадение собственной воли с божественной дает ощущение подлинной свободы:
Наша свобода заключается лишь в том, что мы не ощущаем нашей зависимости: этого достаточно, чтобы почесть себя совершенно свободными и солидарными со всем, что мы делаем, со всем, что мы думаем[955].
Идея самоотречения как национального, так и индивидуального, во имя нравственных идеалов, характерна и для самого Соловьева. Тем не менее Соловьев не склонен видеть в Местре своего союзника. Причина заключалась в декларативном отказе Местра строить социальные отношения по принципу справедливости. Соловьев даже счел нужным опровергать эти представления Местра и ограничился одной цитатой из его «Пояснения о жертве», которая, с его точки зрения, является наилучшим опровержением взглядов ее автора:
Лучшую критику своего воззрения дал сам Мэстр, резюмируя его таким образом: «Мое политическое учение упрекают за явное нарушение принципа справедливости, из которого логически истекают свобода, равенство и братство людей и их естественные гражданские права. Где, однако, во всей природе можно встретить применение этого либерального и гуманного закона справедливости – я не знаю. В общей экономии природы одни существа неизбежно живут и питаются другими. Основное условие всякой жизни – то, что высшие и более сильные организмы поглощают низшие и слабые»[956].
В этих словах Соловьев увидел предвосхищение дарвинизма и заявил, что Местр произнес себе этим «смертный приговор».
Местр действительно резко и запальчиво критиковал лозунги и принципы Французской революции, и разговоры о социальной справедливости для него были всего лишь демагогическим приемом:
Когда я говорю о законном (курсив мой. – В. П.) осуществлении верховной власти, я отнюдь не подразумеваю справедливое ее осуществление, поскольку это слово может породить опасную двусмысленность, если только не хотеть сказать, что все, что она совершает в пределах начертанного ей круга, справедливо или считается таковым (II, 275).
Здесь мы видим важное противопоставление закона и справедливости. Закон – это прерогатива государства, а справедливость – прерогатива церкви. Закон имеет дело с общими случаями, а справедливость – только с отдельными явлениями. Отрицая справедливость как явление государственного порядка, где все должно осуществляться только по закону, Местр предоставляет церкви возможность делать изъятия из закона во имя справедливости:
Человек не в силах создать закон, который не нуждался бы ни в каком исключении. Подобная невозможность вытекает равным образом как из человеческой слабости, не способной все предусмотреть, так и из самой природы вещей, из которых одни изменяются до такой степени, что выходят в своем движении из очерченного законом круга; другие же, почти неразличимые и расположенные под общими видами, не могут быть выражены общим
