именем, чтобы оно не оказалось ложным в нюансах. Отсюда проистекает необходимость избавляющей (dispensante) власти, которая даровала бы изъятие из всякого закона. Ибо всюду, где нет изъятия (dispense) из закона, есть его нарушение. Однако всякое нарушение закона опасно или смертельно для закона, тогда как всякое изъятие его укрепляет, ибо нельзя просить об изъятии из закона, не оказывая ему почтения и не признавая себя бессильным против него (II, 176).
Эту мысль Местра развил Г. Бержере:
Людям не дано иметь совершенные институты. Когда приняты все возможные меры, чтобы обеспечить право каждого, чтобы соблюсти все интересы, мы замечаем, что, несмотря на все это, любая организация грешит в каком-нибудь пункте, остаются нарушенные права и неучтенные интересы. Тогда в дело вступает милосердие. Оно вмешивается для того, чтобы восполнить лакуну закона, чтобы смягчить необходимую строгость правил, чтобы исправить возможные ошибки самого авторитетного суда[957].
Возможность изъятия из законов во имя добра не только укрепляет сам закон и повышает авторитет власти, но и окрашивает само правление в человеческие тона. Поэтому говорить о социальном «дарвинизме» Местра – это значит интерпретировать его взгляды на основе сиюминутных полемических высказываний, не обращая внимания на существенные элементы его религиозно-политических воззрений. Почему же тогда у Соловьева Местр представлен как довольно одиозная фигура?
Мы видели, что многие идеи Местра Соловьев мог бы вполне разделить или, во всяком случае, вступить с ними в диалог, тем не менее диалог не состоялся. Вместо него Соловьев вынес приговор своему предшественнику. Причины этого вполне очевидны. Местр является сторонником смертной казни и автором «реторического апофеоза палача, который доставил репутацию кровожадности писателю, бывшему в частной жизни великодушным, мягким и добрым»[958].
Имеется в виду следующее место из «Санкт-Петербургских вечеров»:
Это существо возвышенное <…> это краеугольный камень общества. Поскольку на планете вашей обитает преступление, и лишь наказание его может остановить, то стоит только убрать из мира палача – и вместе с ним исчезнет всякий порядок. И при том, какое величие духа, какое благородное самоотвержение должно с необходимостью предполагать у человека, который посвятил себя делу, без сомнения, почтенному, но столь тягостному и столь противному вашей природе![959]
Эти идеи безотносительно ко всему остальному выводили Местра из круга христианских авторов. Соловьев выступал против смертной казни не потому, что видел в ней убийство и насилие: и то и другое в определенных контекстах он вполне мог примирить с христианством. Истоки смертной казни он возводил к языческим жертвоприношениям. Местр, исходя из верной, по мысли Соловьева, идеи солидарности человечества, делал из нее ложные выводы, в частности, что страданиями одних могут быть искуплены грехи других. Смертная казнь для Местра была жертвоприношением, а палач – сакральной фигурой, приносящей жертву. Соловьев видел в этом глубокое непонимание и даже отрицание искупительной жертвы Христа:
Христианское понятие жертвы и искупления хотя и связано исторически с известными дохристианскими учреждениями, но именно в силу этой связи упраздняет их[960].
В том же 1897 году, когда вышла словарная статья Соловьева о Местре, он писал в другой своей работе, «Право и нравственность»:
Те, кто, подобно Жозефу де Мэстру, сближают понятие смертной казни с понятием искупительной жертвы, забывают, что искупительная жертва за всех уже принесена Христом, что она всякие другие кровавые жертвы упразднила и сама продолжается лишь в бескровной евхаристии – забвение изумительное со стороны лиц, исповедующих христианскую веру[961].
Соловьев не случайно подчеркивает языческий характер религиозных взглядов Местра: этим он сближает его воззрения со средневековым миросозерцанием, суть которого видит в синтезе христианства и язычества. Христиане Средних веков отклонились от Духа Христова – одни в сторону бесплодного аскетизма, а другие в сторону мертвого догматизма. Это должно было остановить исторический процесс одухотворения материи, направленный на перерождение человечества в богочеловечество. Но поскольку остановки не произошло, Соловьев ставит вопрос: «Откуда же тогда весь социально нравственный и умственный прогресс последних веков?» Ответ он дает неожиданный: дух был перенесен за пределы церкви. «Большинство людей, производивших и производящих этот прогресс, не признает себя христианами»[962], но поскольку они действовали «в духе человеколюбия и справедливости, т. е. в духе Христовом», то именно они способствовали дальнейшему распространению христианства. Речь шла о развитии технологий и научных знаний в протестантской Европе и в среде просветителей, то есть там, где Местр видел полное падение, закончившееся Французской революцией. Соловьев истоки Французской революции видел не в протестантизме и не в Просвещении, а в подавлении человеческой и религиозной свободы как со стороны католической церкви, так и со стороны французской монархии. В письме к Николаю II, написанном примерно в 1896–1897 годах, призывая нового царя дать России религиозную свободу, Соловьев в качестве отрицательного примера приводил Людовика XIV, возобновившего гонения на протестантов:
Цель была достигнута, вероисповедное единство восстановлено вполне. Но скоро французская революция показала, как пригодились бы нравственные и умеренные протестанты против неистовых якобинцев. Изгнали «еретиков» и воспитали безбожников; изгнали заблуждающихся верноподданных и получили цареубийц. Не гугеноты, а сыны добрых католиков, избавленные от всякой еретической заразы, разрушили во Франции монархию и подкопали церковь[963].
Для Соловьева церковь в ее человеческой составляющей – явление несовершенное, она средство, а не цель, и, лишь одухотворяемая Христом, она вместе со всем материальным миром движется к грядущему теократическому единству. Местр стоял на противоположной точке зрения. Для него теократия в основных чертах сложилась уже к IX веке «в виде эллипса. В одном из его фокусов мы видим святого Петра, в другом – Карла Великого» (II, XXXI). Дальнейшая европейская история – это деградация, сначала проявившаяся в виде борьбы светских государей против пап, затем – в церковном расколе, затем – в Просвещении и, наконец, во Французской революции, после которой должно последовать либо религиозное возрождение, либо гибель человечества.
В 1796 году в книге «Рассуждения о Франции» Местр предсказал реставрацию Бурбонов. В более поздних своих работах он говорит о новой религиозной революции, которая неизбежно должна произойти и воплотиться в синтезе религии, философии и науки, а также в восстановлении прежних отношений между европейскими государями и Верховным понтификом. Такого рода бинарная теократия, по мнению Соловьева, показала свою несостоятельность еще в Средние века, потому что в ней не хватало «третьей власти», «третьего органа теократии», которая смогла бы примирить папу и императора[964]. Речь идет о пророке, воплощающем в себе третий элемент Троицы.
Для Местра христианство ограничивается католической церковью, а католическая церковь – юрисдикцией римского папы. Эту простую мысль он пытался донести до Александра I, на что тот «сделал непередаваемый жест рукой и
