собой разновидность монолога. Им обоим противостоит
беседа, которая, в отличие от разговора, «предполагает определенную тему», а в отличие от «монологического диалога» «подчиняется общим правилам драматического искусства»[976]. Следуя принципу Горация «Nec quarta loqui persona laboret»[977], Местр ограничивает количество участников бесед тремя персонажами. Они разделены по возрастному признаку: пожилые Граф и Сенатор и молодой Кавалер. Такое деление уже изначально предполагает пропедевтический характер беседы («Она несомненно лучше подходит для обучения»[978]). Вместе с тем это обстоятельство ослабляет драматургический характер «Вечеров», так как оба представителя старшего поколения, Граф и Сенатор, ориентированы не на полемику, а на внушение Кавалеру философских идей.
«Санкт-Петербургские вечера» – это беседа единомышленников: «Мы собираемся не для споров, а для обсуждения»[979]. Протагонистами являются Граф и Сенатор, третий участник беседы – Кавалер, молодой человек, выступает в роли ученика, и в этом отношении беседы имеют дополнительный педагогический смысл. Кавалер получил хорошее религиозное воспитание. Еще младенцем на коленях матери он слушал стихи благочестивого поэта Луи Расина и запомнил их на всю жизнь. Но вместе с тем его подстерегает соблазн увлечения Вольтером, и пожилой Граф с наставническим пафосом разоблачает перед ним вред вольтеровских творений.
Что же касается Графа и Сенатора, то их единомыслие отнюдь не означает полное тождество позиции. Прежде всего, их разделяет вера: Граф – католик, сенатор – православный. Но оба они исходят из единства христианской церкви и не только не позволяют себе высказывать крайние суждения в пользу своих конфессий, но и пытаются найти точки примирения. Сенатор: «Свою церковь я не намерен ставить выше вашей, ведь собрались мы здесь не для препирательств»[980].
Граф не является таким пропагандистом папства, каким был Местр, автор книги «О папе». Более того, он даже согласен признать греческий характер своей веры и правоту традиции. В свою очередь, Сенатор готов признать правоту авторитета. Объединяет их то, что оба они стоят на позиции здравого смысла, опирающегося на «интуитивно постигаемые истины»[981], а не на ограниченный человеческий разум. В тех редких случаях, когда их позиции не совпадают, эта ситуация объясняется внутренними колебаниями самого Местра. В любом случае Граф и Сенатор в равной степени отражают авторскую позицию. Драматургия произведения заключается не в конфликте, а в переплетении идей, неожиданных поворотах мысли и парадоксальности суждений.
Жанровая природа «Трех разговоров» определяется автором менее строго – «случайный светский разговор»[982]. При этом Соловьев, в отличие от Местра, не делает различий между понятиями «разговор» и «диалог», а ключевое для «Вечеров» слово «беседа» вообще не использует[983]. Но, как и Местр, он стремится отмежеваться от классического философского диалога, причем на том же основании, что и Местр, с той только разницей, что Местр отмежевывается от Цицерона, а Соловьев – от Платона: «Сочинять из своей головы по образцу Платона и его подражателей я не решился»[984].
Если Местр мотивирует свой выбор жанра беседы тем, что она «подходит для обучения»[985], то Соловьев свою задачу представляет как «апологическую и полемическую»[986].
И хотя в тексте Соловьева, не считая молчаливого «повествователя», записывающего разговоры, присутствуют пять персонажей, тем не менее горацианский принцип троичности соблюден. Пять персонажей образуют две триады. Генерал, Политики и г. Z совпадают в признании необходимости бороться со злом. И в этом отношении они едины в споре с Князем, отстаивающим принцип непротивления. Между ними в роли своеобразного арбитра выступает Дама, выполняющая функцию, похожую на функцию кавалера в «Вечерах». В то же время Генерал, Политик и г. Z расходятся между собой в отношении методов борьбы со злом. Таким образом, драматургический конфликт «Трех разговоров» более отчетлив по сравнению с «Вечерами».
И «Санкт-Петербургские вечера», и «Три разговора» имеют тексты-спутники, помогающие читателю лучше понять смысл основного произведения. Спутником «Вечеров» является «Пояснение о жертвоприношении», спутником «Трех разговоров» – цикл «Воскресных писем».
Главный вопрос обоих текстов – проблема зла. Оба автора согласны в том, что зло имеет онтологическую природу.
Местр: «На земле существует зло – увы! – истина эта в доказательстве не нуждается»[987].
Соловьев: «Зло действительно существует, и оно выражается не в одном отсутствии добра, а в положительном сопротивлении и перевесе низших качеств над высшими во всех областях бытия».
В конечном счете такое представление восходит к Посланию Иоанна Богослова: «Весь мир лежит во зле» (1 Ин 5: 19).
Местр разделяет две проблемы: происхождение зла и его существование. Первая для него не совсем ясна: «Зло происходит от некоего раскола, не поддающегося объяснению»[988].
Вторая проблема непосредственно связана с теодицеей в том виде, как формулировал ее Лейбниц:
Каким образом начало единое, всеблагое, всепремудрое и всемогущее могло допустить зло, и в особенности как оно могло допустить грех и как оно может часто делать злых людей счастливыми, а добродетельных несчастными?[989]
Сенатор сводит этот вопрос к формуле «счастье злых, несчастье праведных»[990]. Ответ, состоящий в том, что о божественной справедливости нельзя судить только по условиям земной жизни и, следовательно, «не существует возможности оправдать Божий Промысел в делах этой жизни», решительно отвергается.
Даже если подобное утверждение и не является ложным, оно представляется мне во всяком случае чрезвычайно вредным, – говорит Сенатор[991].
Местр, как и Лейбниц, полагает, что существование зла не нарушает мировой справедливости. Однако, в отличие от Лейбница, полагавшего, что зло входит в самый принцип мироустройства и является необходимым, Местр не считает зло неизбежным: «Нет ничего необходимого, кроме Бога, и нет ничего менее необходимого, чем зло» (IV, 285).
Бог дает человеку возможность самому избавиться от зла «либо пресечением преступного действия, его порождающего, либо молитвой, которая имеет силу предотвращать или смягчать кару»[992].
Вслед за Фомой Аквинским, полагавшим, что «Бог есть создатель зла, которое есть наказание, но не того, которое есть провинность»[993], Местр считает, что «Бог есть творец зла карающего, но не зла порочащего»[994]. С точки зрения Фомы, «зло может обладать только акцидентальной причиной <…>. Поэтому редукция к тому, что является сущностной причиной зла, невозможна»[995].
Зло может быть побеждено только злом, точнее, зло преступное можно победить злом карающим. При этом ни одно из этих зол не является необходимым и неизбежным, так как «невинность способна его предотвратить, молитва – удалить»[996]. Таким образом, зло у Местра диалектически переходит в добро. Главную роль в этой диалектике Местр отводит «догмату заместимости» («réversibilité»), по которому «праведник, страдающий добровольно, доставляет удовлетворение не только самому себе, но – посредством заместимости – также и грешнику»[997].
В добровольном
