страдании, на которое обрекает себя праведник, Местр видит повторение подвига Христа. В тех случаях, когда страдания имеют не добровольный, а вынужденный характер, с точки зрения Местра, карается сама порочная природа человека, так как «праведников не существует»[998].
Соловьев не ставит проблемы теодицеи, его больше занимают виды зла и способы борьбы с ним. Он выделяет «зло индивидуальное», когда «скотские и зверские страсти противятся лучшим стремлениям души и осиливают их в огромном большинстве людей»; «зло общественное», когда «людская толпа, индивидуально порабощенная злу, противится спасительным усилиям немногих лучших людей и одолевает их»; и «зло физическое», оно же «крайнее зло, называемое смертью»[999]. Герои «Трех разговоров» противостоят злу на каждом из его уровней. Генерал противостоит индивидуальному злу, уничтожая врага на войне, Политик противостоит общественному злу, стремясь воздействовать силами культурного прогресса на отсталые народы, а г. Z. своего главного врага видит в физической смерти, которой он противопоставляет исторически зафиксированный факт Воскресения. Первые два вида зла являются относительными и могут быть побеждены человеком без участия Бога. Смерть же представляет собой зло абсолютное, победа над которым предполагает перерождение человеческой природы и невозможна без божественного участия.
Идею сотрудничества Бога и человека в борьбе со злом высказывает и Местр: «Действуя ради человека, Господь действует вместе с человеком»[1000], но при этом оба автора считают человека ненадежным союзником Бога, и это пессимистическое заключение приводит к апокалиптическим мыслям. Как отмечает П. П. Гайденко, «в конце жизни Соловьев пришел к новому, эсхатологически трагическому восприятию мира, выразившемуся в его „Трех разговорах“ и особенно в „Повести об антихристе“»[1001].
Это, в целом верное, положение нуждается в дополнении. Приближение конца света Соловьев связывает не с деградацией человечества, а, наоборот, с культурным прогрессом, обратной стороной которого является ослабление веры. Соединение прогресса и упадка в единой историософской схеме роднит Соловьева с Местром. Ж. И. Праншер показал, что Местру свойственно «двойное историческое чувство, спасительного прогресса и одновременно упадка», и объяснил это двойным характером самого христианства, «проповедующего одновременно Благую Весть Искупления, составляющую подлинный прогресс истории человечества, избавленного от смерти, и угрозу Апокалипсиса, гнева Божьего, предназначенного поразить человечество, падение которого по-прежнему глубоко»[1002]. В «Вечерах» Сенатор, стараясь разглядеть признаки наступающего конца света, указывает на то, что «нет больше религии на Земле – однако и далее пребывать в подобном состоянии род человеческий не может»[1003].
Вместе с тем он отмечает, что «миссионеры предприняли величайшие усилия ради того, чтобы возвестить Евангелие в некоторых из этих отдаленных стран»[1004].
Эти признаки соответствуют Евангелию от Матфея, где сказано, что «по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» (Мф 24: 12) и «проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец» (Мф 24: 14).
А. Любак включил Местра и Соловьева в единую линию, которую он сам определил как «апокалиптическую историософию», восходящую к Иоахиму Флорскому. Напомним, что Иоахим Флорский и его последователи ожидали, что два Завета будут дополнены третьим. Ветхий Завет – это Завет Отца, Новый – Завет Сына, и будет еще третий – Завет Святого Духа. Ими была разработана целая система триад, характеризующих каждое из состояний: прошлое, настоящее и будущее[1005].
У Местра идея «третьего Завета» получает характер не ясно выраженного пророчества, а диалогического обсуждения. Сторонником этой идеи выступает Сенатор, исходя из универсальности числа «три», которое «обнаруживается повсюду – в мире физическом, в мире моральном, в вещах божественных»[1006]. Первый Завет был заключен на горе Синай с одним народом, второй заключен со всем человечеством. Человечество получило «все, потребное для спасения»[1007], но не смогло овладеть в достаточной степени «божественными познаниями»[1008], потому что была утрачена связь между религией и наукой. В результате человечество распалось на секты, и сама католическая церковь не в силах преодолеть этого раскола. «Нет у вас больше героев, – говорит Сенатор, обращаясь к католикам, – вы не способны ни на что отважиться, зато против вас дерзают на все!»[1009]
Единственным выходом из этой ситуации является «третий взрыв (explosion) всемогущей благости в пользу рода человеческого» (IV, 241). Слово «взрыв» передает энергию и мощь третьего Завета, который в других своих текстах Местр называет «религиозной революцией», предназначенной произвести синтез науки и религии, объединить церкви и все человечество. Третий Завет, несущий в себе это «великое единство», будет заключен с человеком, в чьем гениальном уме соединятся религия и наука. «Человек этот прославится, он положит конец тянущемуся до сих пор XVIII веку».
Сенатор уверен, что «недолго уже осталось ждать явления этого человека», и даже высказывает предположение: «А может быть, он уже пришел»[1010].
Это мысли самого Местра, но более раннего периода. Теперь же надежды сменяются видимым разочарованием. Отвечая Сенатору, Граф выражает скепсис относительно самой возможности или, точнее, необходимости провидеть будущее, «ибо у человека, знающего, что его ожидает, не будет больше ни сил, ни желания действовать»[1011].
Второй момент, более опасный, заключается, по мнению Графа, в свободном обращении с Евангелием. Слова Иоанна Богослова «Исследуйте Писание» (Ин 5: 39) он призывает не понимать слишком буквально:
Ищите и исследуйте, сколько вам будет угодно, – остерегайтесь, однако, – заходить слишком далеко, дабы, предавшись своей собственной фантазии, не впасть в гибельное заблуждение[1012].
Сомнение Местра в возможности третьего Завета у Соловьева принимает характер резкого неприятия. А. Любак, хоть и отнес Соловьева к духовному потомству Иоахима Флорского, тем не менее отчетливо понимал, что «Соловьев никогда не был иоахимистом»[1013]. И хотя Соловьев полагал, что история человечества подошла к концу, он не считал, что истины Нового Завета исчерпали себя. Напротив, человечество состарилось и одряхлело, прежде чем смогло до конца пройти путь, указанный Христом. Вера в третий Завет – самообман, открывающий дверь антихристу, который, собственно говоря, и является у Соловьева иоахимистом. Внутренний монолог антихриста представляет собой смесь милленаристских и коммунистических понятий благодати и распределения, отменяющих учение Христа.
«Повесть об антихристе» – это повесть о том, что человечество способно ради земного благополучия, мира, изобилия и политической свободы отказаться от духовной свободы, предпочесть относительные ценности абсолютным, материальное духовному. Как верно заметил Н. А. Бердяев, «образ антиантихриста представляется Соловьеву как образ филантропа, человеколюбца, осуществителя социализма, всеобщего мира и счастья человечества»[1014].
Но эта повесть также о том, что спасение человечества и его перерождение в богочеловечество может произойти благодаря духовным усилиям небольшого количества людей, пронизанных подлинно христианским духом. Вопрос о разграничении подлинного и ложного христианства становится центральным в духовных исканиях позднего Соловьева, потому что только подлинное христианство способно эффективно противостоять стремительно нарастающему
