в мире злу. С этим связан и более частный вопрос отношения к войне и насилию.
С точки зрения Местра, война представляет собой парадокс. С одной стороны, по словам Сенатора, «нет ничего более противного человеческой природе»[1015], чем война, но, с другой стороны, тот же Сенатор утверждает, что «военная профессия делает человека лучше»[1016]. Объясняется этот парадокс просто. Война имеет нечеловеческое происхождение, она «божественна сама по себе, ибо представляет собой мировой закон»[1017]. Поэтому «религия у военных удивительным образом сочетается с чувством чести, и даже тогда, когда она бывает вправе всерьез порицать их поведение, они не откажутся, если потребуется, защитить религию мечом»[1018].
Мир, в отличие от войны, имеет человеческую природу, поэтому он хоть и желателен, но невозможен. На этом основании Местр не верит в объединение Европы. Его Сенатор считает, что народы даже не пытались договориться между собой осуществить идею вечного мира («неосуществимый мир аббата де Сен-Пьера»[1019]), Граф полагает, что «такие попытки – и весьма настойчивые – предпринимались», но всякий раз мешал, по формулировке Сенатора, «закон, требующий человеческой крови»[1020].
В «Трех разговорах» высказываются четыре точки зрения на войну. Точка зрения Генерала почти текстуально совпадает с точкой зрения Сенатора. Последний утверждает: «Война божественна сама по себе». Генерал как бы вторит ему: «Война есть дело святое»[1021]. С точки зрения Князя-пацифиста, война – «остаток древнего людоедства»[1022]. Политик стоит на исторической точке зрения: он признает необходимость войны в прошлом, но полагает, что «военный период истории кончился»[1023]. Точку зрения самого Соловьева передает г. Z:
Война не есть безусловное зло <…> мир не есть безусловное добро, или говоря проще <…> возможна и бывает хорошая война, возможен и бывает дурной мир[1024].
Как и Местр, Соловьев не верит, да и не считает нужным верить в мирное объединение людей. Он цитирует Евангелие от Луки:
Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение (Лк 12: 51),
и от Иоанна:
Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам (Ин 14: 27).
Божественному разделению добра и зла Соловьев противопоставляет «дурной мiрской мир, основанный на смешении, или внешнем соединении того, что внутренно враждует между собою»[1025].
Идея «мiрского мира» связана с идеей прогресса, который, в свою очередь, является «симптомом конца». Война же у Соловьева, как и у Местра, имеет божественную природу, но служит она не наказанию человечества, а борьбе добра со злом.
В статье «Немезида (по поводу Испано-американской войны)», являющейся одним из текстов-спутников «Трех разговоров», тема войны и насилия получает дальнейшее развитие и непосредственно проецируется на идеи Местра. Эта скоротечная война, длившаяся с апреля по август 1898 года, отличалась относительно незначительными потерями и значительными политическими последствиями. Она стала крушением некогда могущественной Испанской империи и началом пути США к мировому господству. Соловьева она интересует с двух сторон. В «Трех разговорах» она становится аргументом в рассуждениях Политика о вырождении войн:
Возьмите хоть последнее столкновение – испано-американское. Ну, что же это за война? <…> Кукольная комедия какая-то, сражение Петрушки Уксусова с квартальным![1026]
В статье «Немезида» Соловьев доказывает, что поражение Испании является историческим возмездием за извращение ею учения Христа:
Испания должна погибнуть, чтобы искупить свое злодейство, – когда она три века упорно отравляла самые источники живой воды в христианстве[1027].
Имеется в виду инквизиция, сменившая семивековой период Реконкисты, когда испанский народ вел героическую борьбу против ислама во имя спасения христианства. Но, как показывает Соловьев, победа обернулась поражением, и образ воина-рыцаря был сменен образом палача-монаха. Само противопоставление воина и палача восходит к Местру. Это необходимо учесть для понимания следующего отрывка из «Немезиды»:
Попробуйте представить себе такую сцену: вы видите старца, опирающегося на костыль, и хотите почтительно уступить ему дорогу, но вдруг вы замечаете желтенькую ленточку у него в петлице; это георгиевский кавалер, значит «убийца», – и вы с ужасом и отвращением бежите от него. Согласитесь, что это можно увидеть только во сне. А теперь представьте себе другую сцену. «Кто этот господин с таким самодовольным и самоуверенным видом? Вы, кажется, с особым чувством жали ему руку?» – «О, это очень почтенный и симпатичный человек – это наш здешний палач, истинный хранитель и благодетель города». – Согласитесь, что такая встреча могла произойти только в сновидении[1028].
Читатель этого отрывка, вероятно, должен вспомнить следующее место из «Санкт-Петербургских вечеров»:
Вообразите некое разумное существо, с нашей планетой прежде не знакомое, которое вдруг <…> прибывает на Землю и ведет с одним из нас беседу о царящих в нашем мире порядках. Среди прочих любопытных вещей ему рассказывают и о том, что развращенность и пороки <…> делают необходимым, чтобы при известных обстоятельствах один человек умирал от руки другого, и что подобное право – убивать, не совершая при этом преступления – предоставлено у нас лишь солдату и палачу. «Один из них, – скажут гостю затем, – несет смерть лишь злодеям, изобличенным и приговоренным к наказанию судом; и подобные казни происходят, к счастью, столь редко, что одного служителя смерти бывает достаточно для целой провинции. Что же касается солдат, то их всегда мало, ибо они должны убивать без всякой меры – и непременно людей порядочных и честных. Так вот, из этих двух убийц по ремеслу, солдата и заплечных дел мастера, одного чрезвычайно почитают – и всегда почитали все народы, до сих пор обитавшие на той планете, куда вы прибыли; другого же, напротив, повсеместно и единогласно ославили подлецом и негодяем, – догадайтесь теперь, на чью долю выпало проклятие?» Странствующий дух, без сомнения <…> воздал бы палачу все те похвалы, в которых и вы, г-н граф, вопреки всем нашим предрассудкам, не смогли бы ему отказать <…> А что до солдата, то в целом это орудие жестокости и несправедливости[1029].
Местр пытается представить общественное уважение к воину и презрение к палачу как некий парадокс, противоречащий здравому смыслу. Соловьев легко объясняет этот парадокс тем, что воина уважают за доблесть, а не за убийство. Даже вынужденно убивая, он «не отрицает никаких человеческих прав неприятеля»[1030]. Палач, в отличие от воина, простой убийца. Ему «предоставляется никому не принадлежащее право распоряжаться чужою личностью»[1031]. Остается вопрос: почему Испано-американская война заставила Соловьева вспомнить Местра?
Местр был наиболее
