сказал: „Все это очень хорошо, господин граф, но все-таки в христианстве есть что-то такое, что идет дальше этого“»[965].
Этой цитатой Соловьев закончил свою статью о Местре. Характерно, что именно Александр I как бы подводит черту под религиозно-политическими воззрениями Местра. Религиозные искания самого Александра, в чем-то предвосхитившие экуменические идеи Соловьева, были ему ближе, чем католицизм Местра, окрашенный в тона политической реакции и ретроспективной утопии.
В 1898 году Соловьев опубликовал статью, посвященную столетию Огюста Конта. Заслугу Конта он видит в концепции человечества как «Единого Существа», представляющего собой не сумму отдельных людей, а реальный живой организм, развитие которого осуществляется в результате свободного действия входящих в его состав существ. В этом смысле отдельно взятый человек представляет собой фикцию, подобную математической точке, и его существование определяется существованием семьи, общины, нации, человечества в целом. Особенно важно для Соловьева, что «Великое Существо» Конта женского рода и совпадает со средневековым культом Мадонны. Усиливая эту параллель, Соловьев пишет:
Как раз в то время, как в Париже Конт обнародовал изложение своей религии с ее превознесением женственного эффективного начала человеческой природы и нравственности, в Риме тысячелетний культ Мадонны познал свое теоретическое завершение в догматическом определении папы Пия IX о Непорочном зачатии пресв. Девы (1854 г.).
Развивая эту мысль дальше, Соловьев находит аналог Великого Существа Конта и в православии – в образе Софии, Премудрости Божией, украшающем Софийский собор в Новгороде. Конт хоть и был, по словам Соловьева, «безбожником и нехристем», но сумел, пусть и не в полной мере, осознать богочеловеческий смысл Великого Существа.
Соловьев говорит именно о религиозных параллелях концепции Конта, а не об их источнике: «Было бы совершенно напрасно говорить о каких-нибудь внешних влияниях или прямых заимствованиях»[966].
Между тем источником Конта, скорее всего, был Местр, которого он считал своим учителем в плане идей социальной интеграции человечества в «некое великое единство»[967]. Как и Местр, Конт не верил в реальность отдельно взятого человека. Характерно, что Соловьев был солидарен в этом только с Контом, но не с Местром. Применительно к Конту он писал:
С гениальной смелостью он <…> утверждает, что единичный человек сам по себе, или в отдельности взятый, есть лишь абстракция, что такого человека в действительности не бывает и быть не может[968].
Близкая к этому мысль содержится в «Рассуждениях о Франции» Местра, и ее дважды цитировал Соловьев по «Русскому вестнику» – в статье «Славянофильство и его вырождение» и в словарной статье «Мэстр»:
Я встречал на моем веку французов, итальянцев, русских и т. д.; благодаря Монтескье я знаю, что можно быть даже персиянином, но я решительно вам объявляю, что сочиненного вами «человека» я не встречал ни разу в моей жизни, и если он существует, то мне неизвестен.
В первом случае Соловьев сопроводил эту цитату полемической ремаркой в скобках «а Христос?»[969], во втором случае этой ремарки уже нет. Соловьев этой ремаркой не столько опровергает Местра, сколько противоречит самому себе, так как Христа он считал не человеком, а Богочеловеком, поясняя, что разница между ними такая же, как между обезьяной и человеком.
Почему же Соловьев «вспоминает Местра» в связи с Контом и почему фактически одна и та же мысль, высказываемая этими философами, в одном случае вызывает полное согласие, а в другом – желание оспорить? В творчестве Соловьева встречается противопоставление людей, исповедующих христианство, но своими идеями противоречащих ему, и людей, считающих себя атеистами, но своими идеями и делами способствующих прогрессу христианства. Конт – неверующий мыслитель, служащий делу христианства, Местр – верующий католик, извращающий суть христианства. В этом смысле в интерпретации Соловьева он оказывается предшественником и даже учителем славянофилов, особенно поздних, соединяющих в своих взглядах узкий национализм и политическую реакцию.
Отсутствие упоминаний Местра в работах, посвященных католицизму, связано не только с тем, что Соловьев еще не был в то время знаком с его сочинениями. Даже если допустить, что Соловьев читал Местра до появления статьи Матвеева в «Русском вестнике», то все равно Местр не смог бы вызвать его сочувственного отношения нехристианской, по мнению Соловьева, интерпретацией католицизма и папства. Местр включается Соловьевым в два контекста: в контекст вырождающегося славянофильства (о чем он прямо пишет) и в контекст средневекового миросозерцания, объединенных между собой языческим характером религиозных идей.
* * *
Хотя жанр философского диалога ни у Местра, ни у Соловьева не является основным, тем не менее последние и наиболее важные свои произведения они создали в этом жанре. Соловьев, предчувствуя близкую смерть, написал «Три разговора», а смертельно больной Местр диктовал своей дочери Констанс «Санкт-Петербургские вечера». Французские авторы почти сразу же почувствовали связь между этими произведениями. Эжен Тавернье, друг и переводчик Соловьева, отметил, что «тон и стиль „Трех разговоров“ напоминают „Санкт-Петербургские вечера“, где литературное изящество обладает великолепной непринужденностью, свободой и естественностью, и где остроумие и шутливость пробиваются сквозь серьезные рассуждения, и где известная глава наполнена кровавым таинством войны»[970].
Ален Безансон полагает, что диалогическая форма «Трех разговоров» восходит не к Платону, а к Местру:
Собеседники под руководством наставника отправляются на поиск истины, скрывающейся и убегающей, подобно линии горизонта. Дорога ведет от философии к богословию и, наконец, к видению, смысл которого открыт только собранию верующих[971].
Современный французский автор, полковник артиллерии и поклонник Соловьева Ф.-Р. Легрие полагает, что «Соловьев был вдохновлен Жозефом де Местром», и отмечает, вероятно, как неслучайную симметрию, что Местр, «савояр ниццкого происхождения, выбрал Санкт-Петербург как место разговоров, в то время как русский Соловьев выбрал город на берегу Средиземного моря»[972].
Однако дальше сопоставлений, ограничивающихся лишь внешними признаками, исследователи не идут. Между тем есть все основания поставить вопрос о более тесной связи между произведениями Местра и Соловьева.
Жанровая природа текстов составляет предмет рефлексии для обоих авторов. Особенно внимателен к этой проблеме Местр. Термин «беседы», на которые делится его текст, не случаен и является результатом сознательного выбора из ряда имеющихся возможностей. У «Вечеров» есть рассказчик, кодирующий текст. В этой роли выступает один из участников беседы Кавалер, который настаивает на том, чтобы записывать «все, что мы здесь говорим»[973], и для определения жанра предлагает выбрать между разговором, беседой и диалогом, которые, с его точки зрения, не являются синонимами. Если разговор слишком произволен и не в состоянии удержаться на обсуждении одной темы, то диалог, наоборот, слишком искусственен и «словно Минерва, выходит из головы автора уже готовым»[974]. В качестве образца философского диалога приводятся «Тускуланские беседы» Цицерона, «целиком вымышленного произведения, где нет и намека на подлинную беседу»[975]. Фактически диалог в таком понимании представляет
