письме за 1883 год: «Содержание статьи о католич<естве> и разд<елении> церквей я обдумывал с прошлой весны, т. е. почти целый год»[905].
В том же письме Соловьев пояснял:
Говоря о примирении с католичеством, я тем самым уже предполагаю, что католичество в принципе не ложно, потому что с ложью мириться нельзя. Я в католичестве вижу ложное применение, а применение может и перемениться[906].
Противопоставлению истинного католицизма и его ложного применения в «Великом споре» соответствует противопоставление папства и папизма. Папство – это законная, идущая от Христа центральная власть видимой церкви. Необходимость этой власти диктуется воинствующим характером церкви и представляет собой «Христово воинство», в котором должны «быть единство движений и центральная власть и дисциплина»[907]. Такой властью Христос наделил апостола Петра, от которого она передается папам. При этом Соловьев подчеркивает «условное» и «служебное» значение папской власти, поскольку единственным главой церкви является Христос. Папы, понимавшие это, не стремились к формальному обеспечению своих властных полномочий и, опираясь лишь на веру и доверие, обладали подлинным могуществом и авторитетом в христианском мире. Этому истинному пониманию природы папской власти Соловьев противопоставляет папизм —
ревнивое, суетливое отношение к своей власти <…> стремление поставить эту власть на почву внешнего формального права, обосновать ее юридически, укрепить ее ловкой политикой, защитить силой оружия[908].
Соловьев подчеркивает, что
вина средневековых пап в отношении к государству состояла не в том, что они утверждали превосходство духовной власти перед светской (в этом они вполне правы), а в том, что они вопреки этому превосходству, вопреки своему собственному утверждению, что область государственная или политическая есть низшая, переносили цель своей деятельности в эту низшую область, усваивали себе ее характер, действовали ее средствами. Вина папизма не в том, что он превознес, а в том, что он унизил папство[909].
На протяжении Средних веков, как пишет Соловьев,
целая школа латинских богословов канонистов, поощряемая многими папами, выработала учение о том, что высшая власть церкви заключает в себе и верховную светскую власть, что папа не только первосвященник, но и царь, что государственная власть есть только отрасль папской власти, поручаемая папой светским государям[910].
Можно ли, следуя логике Соловьева, включить Местра в число последователей идеологов папизма? Сам Местр не только не делает различия между папизмом и папством, но и в самом слове «папизм» он усматривает оскорбительное извращение истинной сути папства противниками католицизма:
Прозвище «папист и сейчас есть то, чем было оно всегда, – обыкновенным оскорблением, причем оскорблением дурного тона, которое даже у протестантов уже нельзя услышать из уст порядочного человека» (II, 470).
Но дело не только в словах. Противопоставление папства и папизма дает возможность Соловьеву как снять ответственность с католической церкви за схизму, так и исключить возможность возложения этой ответственности только на одну из сторон. Если папство справедливо «утверждает единство воинствующей Церкви через централизацию духовной власти», то папизм извращает это утверждение насильственным подавлением «местной церковной независимости». Следствием этого стала схизма 1054 года:
Византизм восстал против усиленной централизации Рима. Он был бы вполне прав, если бы помимо римской централизации мог дать церквам деятельное и крепкое единство для общего дела.
Но поскольку византийские иерархи не смогли обеспечить этого единства, они разделяют с Римом ответственность за раскол. Если папство справедливо «утверждает, что государство и гражданское общество должны быть подчинены церковной власти, призванной к владычеству над миром во имя и силою Того, кто победил мир», то «папизм стал стремиться к мирскому владычеству над мирскими началами и властями – не свободною силою, а плотским и рабским насилием». Это отчасти оправдывает «торжество светской власти во всем христианском мире». Но, с другой стороны, мирские власти, победив папизм, не захотели оставить «место религии и всем высшим духовным интересам»[911] и поэтому они ответственны за отсутствие прочного гражданского порядка, межнациональную вражду, классовую и партийную борьбу и т. д.
И наконец, если «папство утверждает, что духовная власть церкви призвана руководить всех людей на пути спасения и что всякий человек обязан подчиняться и повиноваться верховной власти церкви», то «папизм стал стремиться вынудить покорность у человеческой совести, навязать душе свой авторитет внешними средствами». Реакцией на это стала Реформация. Заслугу протестантства Соловьев видит «в решительном утверждении религиозной свободы лица и неприкосновенности личной совести»[912], но вместе с тем протестанты не смогли «дать человечеству единую истину разума». Вместо этого они породили «умственную и нравственную смуту»[913].
Таким образом, Соловьев, формально не присоединяясь ни к одной из сторон, фактически остается на стороне папства не как реальной исторической силы, а как принципа подлинно христианской политики, способной обеспечить единство церквей при сохранении национальных обычаев и свободы совести:
Единая святая соборная (кафолическая) и апостольская Церковь существенно пребывает и на Востоке, и на Западе и вечно пребудет, несмотря на временную вражду и разделение двух половин христианского мира[914].
Для Местра папство – это прежде всего историческая реальность, оправдываемая им полностью и безоговорочно. Поэтому
всякая отпавшая от Рима церковь является протестантской. В самом деле, протестует ли она сегодня или протестовала вчера, протестует ли она по поводу одного догмата, двух или десяти, – в любом случае она протестует против единства и всемирной власти (II, 460).
В 1884 году в статье «Славянский вопрос» Соловьев дает более сложную картину церковного раскола. Он видит в нем отклонение от пути к истинной жизни, открытого перед человечеством Христом. Этот путь
является в трояком значении, или в трех достоинствах, которые издавна различались церковью: достоинство царя, достоинство первосвященника и достоинство пророка (не в смысле прорицателя, а в смысле свободного вдохновенного проповедника)[915].
В видимой единой церкви, продолжающей идти по пути, проложенному Христом, эти три достоинства воплощаются в служении первосвященника, царя и свободного пророка. Но греховная человеческая природа не смогла сохранить согласие этих служений и внесла раскол сначала в виде соперничества между первосвященником и царем, окончившегося расколом между Римом и Византией, а затем «дала место еще более беззаконному проявлению третьего начала свободной проповеди или пророчества», то есть протестантизму. Но если и Западная, и Восточная церкви еще сохраняют «святыню церкви и идеал вселенского единства», хотя и не могут воплотить его в жизни, то протестантизм отказался «от всякого единства, от всякой истины и святыни»[916].
Поскольку церковь, как постоянно подчеркивает Соловьев, имеет богочеловеческую природу, то раскол явился результатом лишь человеческого злоупотребления. Он не
