многие советские граждане предпочли литавры победных парадов[752].
Одновременно с отменой непопулярной в народе антисталинской риторики новые правители пошли на ряд косметических жестов для завоевания популярности среди привилегированных образованных слоев. Оголтелая кампания против абстрактного искусства снизила обороты, кому-то из художников разрешили вернуться к творчеству. На экранах кинотеатров появилось несколько запрещенных в 1963 году фильмов. После октября 1964 года «Правда» начала публиковать редакционные статьи и другие материалы в поддержку реформ в духе «извечных человеческих ценностей» и даже «распространения интеллигентности» в обществе[753].
В сентябре 1965 года, одновременно с арестами писателей, на Пленуме ЦК КПСС была одобрена программа экономических реформ. Ее публичное обсуждение шло уже давно. Предполагалось, что реформы кардинально повысят уровень жизни советских людей – цель, которую провозгласил, но не осуществил Хрущев. Экономисты, принимавшие участие в подготовке программы, были частью авангарда шестидесятников и при этом имели серьезное влияние на тех людей из высшего партийно-административного руководства, которые поддерживали реформы[754]. Социолог Владимир Шляпентох, сам из этого круга, вспоминал, что экономические реформы и порожденные ими ожидания совпали с апогеем «официального признания роли интеллигенции»[755]. У московских и ленинградских интеллектуалов вновь затеплились надежды на большую терпимость со стороны режима. Экономисты и социологи активно включились в работу на партию и государство, фактически став их реформаторским крылом.
Западные обозреватели и журналисты писали про советскую экономическую реформу, но вскоре их внимание переключилось на другую тему: страхи того, что произойдет «возвращение к Сталину» и связанное с этим сопротивление со стороны «диссидентов» – кучки людей, бесстрашно выступивших на защиту интеллектуальных и гражданских свобод. Героические действия и заявления правозащитников станут главной темой западных СМИ всего последующего этапа холодной войны[756]. При этом западные журналисты плохо разбирались в том, кто были так называемые диссиденты и откуда они вышли. Разногласия между левым и правым крылом советской интеллигенции и вовсе оставались за пределами их понимания. В середине 1960-х годов, однако, все было еще впереди. Большинство будущих правозащитников, как и большая часть советской интеллигенции, все еще надеялись на возможность реформировать советский проект и рассчитывали сыграть значительную роль в этих реформах. Практически никто из них, будь то справа или слева, не ожидал и не хотел «возвращения капитализма» со свободным рынком, индивидуальным предпринимательством и частной собственностью. Эти интеллектуалы стремились к диалогу, а не к конфронтации с властью. А та небольшая группа инакомыслящих, которая привлекла внимание западных журналистов, сама еще находилась в поиске своего общественного кредо.
ЗАРОЖДЕНИЕ ИНАКОМЫСЛИЯ
Аресты за «антисоветскую деятельность» продолжались на протяжении всей так называемой эпохи реабилитанса, несмотря на обличения Хрущевым сталинского террора. Продолжились они и после его смещения. В 1965 году КГБ арестовал десятки человек, в том числе молодых ленинградских ученых из подпольной группы «Колокол», распространявших листовки с требованием установить в СССР «подлинный социализм» вместо диктатуры бюрократии[757]. Однако арест Синявского за публикацию своих книг на Западе под псевдонимом был делом совершенно другого рода. Сотни, если не тысячи человек в Москве знали этих писателей лично. Квартира Даниэля была одним из самых популярных мест регулярных встреч московской левой интеллигенции. Синявский был известен своими книгами, статьями в «Новом мире» и как автор предисловия к вышедшему незадолго до его ареста первому посмертно изданному сборнику стихов Пастернака. Председатель КГБ Владимир Семичастный рассчитывал использовать процесс Синявского и Даниэля в качестве предупреждения тем советским интеллектуалам, кто «стал внутренними эмигрантами, агентами наших идеологических врагов». На самом деле предупреждение адресовалось и «Новому миру» Твардовского, и его многочисленным почитателям. Не случайно тогда же, в сентябре 1965 года, КГБ арестовал личный архив Солженицына, хранившийся на квартирах нескольких его друзей[758].
Арест двух писателей потряс интеллигентов Москвы и Ленинграда. Те, кто в частных разговорах занимал «прогрессивную» позицию и выступал за реформы и свободу культуры, вновь испытали приступ страха, как во время травли Пастернака и нападок на художников-абстракционистов[759]. Но в этот раз страх не парализовал волю. Молодой актер Театра на Таганке Владимир Высоцкий писал своему другу поэту Игорю Кохановскому об аресте Синявского. Высоцкий помнил Синявского по Школе-студии МХАТ, где тот преподавал литературу: «Андрей Донатович Синявский арестован. При обыске у него забрали все пленки с моими песнями и еще кое с чем похлеще – с рассказами и так далее. Пока никаких репрессий не последовало, и слежки за собой не замечаю, хотя – надежды не теряю. Вот так, но – ничего, сейчас другие времена, другие методы, мы никого не боимся»[760]. Жены арестованных писателей Мария Розанова и Лариса Богораз, как и многие их друзья, были убеждены, что начался возврат к сталинизму. Но и они, вместо того чтобы лечь на дно и ждать своей участи, решились на публичное коллективное действие. «Мы понимали, что если сможем держаться вместе как группа, то, быть может, наше сопротивление остановит неизбежное сползание назад к сталинизму», – вспоминала Нина Воронель, входившая в дружескую компанию Даниэля[761].
Но что же делать? В начале 1960-х несколько друзей Алика Гинзбурга и Юлия Даниэля пришли к выводу, что насильственная борьба против советского режима не только тщетна, но и приведет к моральной деградации тех, кто встанет на этот путь. Член этого же круга московской интеллигенции философ Григорий Померанц писал, что в среде его друзей уже к 1960 году сформировалось неприятие «революционного подполья». Призывы к мщению, звучащие, как правило, из уст тех, чьи родители были уничтожены или репрессированы в годы террора, зеркально отражали высказывания самих сталинистов. Померанц вспоминал: «Сердце закричало: довольно крови!»[762] Это новое настроение вдохновило повесть Юлия Даниэля «Говорит Москва!» об объявлении дня открытых убийств.
Отвергавшие мщение и насилие интеллектуалы вдохновлялись ощущением родства с западной гуманистической культурой. Они, как писала Людмила Алексеева, были «братством людей, регулярно встречавшихся на вечерах музыки Гершвина в консерватории, ретроспективе фильмов Феллини в Доме кино, выставках французских импрессионистов в Пушкинском музее и конечно же на концертах Булата Окуджавы»[763]. Они также читали и обсуждали все, что публиковал на своих страницах «Новый мир». Вместо бесконечного осуждения сталинистской бюрократии они выработали новые формы публичного протеста, исходящие из буквального толкования советских законов. Одной из таких форм стала защита гласности или свободы на публичное высказывание как одного из гражданских прав. 3 декабря 1965 года Григорий Померанц и философ-историк Виталий Рубин бросили вызов новой официальной линии на замалчивание преступлений Сталина, публично выступив с докладами о сталинизме в Институте философии в Москве. Когда им пытались заткнуть рот, они сослались на высказывание Хрущева, что настоящие
